Два осенних месяца в Москве показывала спектакли, проводила мастер-классы, лекции и лаборатории Биеннале театрального искусства «Уроки режиссуры», которая в этом году проходила в девятый раз. Как ясно из названия, сосредоточена она на исследовании работы режиссерской мысли разных поколений, и год от года меняет местами мэтров и молодых постановщиков в позициях взаимных оценок: в нынешнем году первые оценивали работы последних. В жюри вошли Алексей Бородин, Георгий Исаакян, Евгений Каменькович, Евгений Марчелли, Владимир Панков, Искандер Сакаев, Валерий Фокин.
Четырнадцать участников конкурсной программы и еще две работы вне конкурса — из Москвы, Санкт-Петербурга, Казани, Омска, Самары, Лесосибирска — из театров, хорошо знакомых столичному зрителю, а также коллективов из Барнаула, Верхнего Уфалея и Сергиева Посада. Режиссеры-участники: Татевик Григорян, Фамил Джавадов, Дарья Догадова, Илья Зайцев, Саша Золотовицкий, Ася Князева, Владимир Комаров, Дмитрий Крестьянкин, Тимур Кулов, Александр Локтионов, Ярослав Морозов, Дмитрий Мульков, Федор Пшеничный, Сергей Тонышев.
Из столичных постановок самыми яркими, на мой взгляд, были спектакли театра им. В.В. Маяковского – «Мера за меру» многообещающего дарования Саши Золотовицкого и РАМТа – «Остров Сахалин» Олега Долина, его работа шла во внеконкурсной программе к 165-летию А.П. Чехова. В обоих камерных спектаклях — интересные решения пространства малых сцен и замечательные работы молодых актеров.
Среди всех отобранных постановок молодых режиссеров перевес в сторону Москвы по художественным критериям был столь явным, что не удивительно, что все три диплома лауреатов остались в столице: их получили Саша Золотовицкий («Мера за меру», Театр Маяковского), Владимир Комаров («Мертвые души», Независимое театральное объединение «Озеро»), Сергей Тонышев («Как Фауст ослеп», театр «Сатирикон»).
Отдельно стоит отметить спектакль, который проходил по внеконкурсной программе к 80-летию Победы в Великой Отечественной войне: «Живые картины блокады» Игоря Коняева, поставленные в петербургском «Балтийском доме». Несмотря на то, что иногда драматургическая форма напоминала литмонтаж, а режиссерское решение – отчетный концерт, в итоге получилась далекая от победных фанфар, очень горькая и очень ленинградская история о жизни сотрудников Эрмитажа в эти 872 страшных дня. Дневниковые свидетельства заставляют замирать от обыденности подвига и сохраняют захватывающий интерес живой истории — многие ли знают, скажем, что рамы от снятых полотен по решению директора Орбели остались висеть на своих местах, и потому сотрудники так быстро смогли восстановить экспозицию после возвращения шедевров из эвакуации; а по этой слепой ледяной “экспозиции” он по памяти провел экскурсию для помощников так, что они будто воочию увидели каждое полотно. Или как пианист Александр Каменский пришел по просьбе незнакомой женщины в ее пустую квартиру, где оставался только великолепный рояль, чтобы сыграть для ее умирающей матери. На сцене — рояль, за ним исполнитель, звуки музыки и голоса — в этой сцене именно минимализм средств позволяет достигнуть пронзительности.
Я видела шесть конкурсных спектаклей из разных городов и могу отметить большое разнообразие форм и жанров; были и работы, как на любом фестивале, оставлявшие критика в печальном недоумении. С уровнем, заданным столицей, всегда тягаться непросто, но в этом году, кажется, такой задачи и не было. Трудно сказать, привезли ли на фестиваль лучшее из регионов или просто хотели дать возможность показаться тем, кто до столицы пока не доезжал.
«Музыкальный миф» — так обозначили авторы жанр своего спектакля «Яга» в Молодежном театре Алтая из Барнаула. Композитор Андрей Григорьев подал идею, написал музыку, драматург Мария Малухина, уже работавшая с фольклорным сказочным материалом, когда создавала пьесу “Василисса”, сочинила либретто, а Дарья Догадова, новый главный режиссер МТА, поставила этот спектакль. Хореографию, сценографию и костюмы делали женщины-творцы — Ольга Вернигора, Ирина Уколова и Ольга Смагина, возможно, поэтому у спектакля отчетливая феминистская оптика. Получилось переосмысление сказки об одинокой отшельнице, которую в селе боятся и гонят, и которая строптива, независима и чувственна и следует лишь порывам своей души. Яга (Елена Логачева) — непохожая на прочих, особенная молодая женщина, поначалу дикая хромоножка, проходит волшебную череду встреч и испытаний, становясь смелой и свободной. Сюжет частично создавался в процессе репетиций, готовый материал приспосабливался и переделывался, возможно, поэтому ему не всегда хватает драматургической стройности и внятности, но в итоге получилось зрелище очень красочное, наполненное языческими мотивами и русских, и алтайских сказок, далекое от лубочности, энергичное и не лишенное эротизма. Последнее обеспечивает, помимо фабулы о поисках себя и любви, возраст и темперамент молодых исполнителей. Спектакль масштабный, густонаселенный, с выразительной работой по свету Алексея Крючкова; в нем есть мотивы женского соперничества и коварства, встречи с потусторонними силами, познания себя и раскрытия своей творческой и женской сути, встречи с любовью и ее потери, жажды мести, преступления и раскаяния.
На мой взгляд, самый странный показ фестиваля – «Крысолов» Камерного драматического театра «Левендаль» из Санкт-Петербурга. Театр новый, зрителям в столице пока не знакомый, детище Искандера Сакаева. Режиссер Ярослав Морозов сам сочинил инсценировку по одноименному рассказу Александра Грина, соединив его с текстами речей Льва Троцкого, и даже вывел на сцену его самого в черной кожанке. Еще в числе действующих лиц появляются двойник главного героя, именуемый в программке Подсознанием (их играют Артем Осадчий и Ярослав Кублицкий). Но этим умножение персонажей не ограничилось: в спектакле действуют Демонические дети, Кошка Луна, Королева Тифа и отдельно ее Щупальца, Сейлор Мун и т.д. Сюжет фантасмагорической повести Грина о голоде и тифе в революционном Петрограде от столь вольного обращения совершенно ускользает от зрителя. Взамен внятности предложена «РОКовая драма времён Гражданской войны и военного коммунизма» — на сцене дым, грохот, красные флаги, музыканты с гитарами, нарочитая, с криками, кривляниями и катанием по полу, манера игры актеров, вызывающие недоумение костюмы актрис — смесь кабаре (оно фигурирует под названием «Серебряная крыса») и пионерской формы, изо всех сил нагнетаемый демонизм и, увы, отсутствие драматизма, выстроенного сюжета и оправданного решения. Как ни странно, несмотря на молодость постановщика и исполнителей, их детище выглядит ретро из тех времен, когда смешением разнородных элементов и утрированными, броскими приемами на сцене старались поразить зрителя.
Впервые москвичи познакомились и с «Театральным ковчегом в Дубраве» из Сергиева Посада. В их исполнении был показан «Властелин мира» — почти неизвестный широкому читателю, пророческий и актуальный роман фантаста Александра Беляева. Гениальный ученый Людвиг Штирнер придумывает аппарат, при помощи радиоволн передающий мысли, чтобы подчинять людей своей воле, внушать им чувства и поступки, порой прямо противоречащие их интересам. Он добивается богатства, захватывает мировые рынки, правосудие и даже сердце нелюбящей девушки, делая ее своей женой. Но сознание фальши своего могущества, неправедной его природы сводит его с ума и доводит до отречения от всего и стирания своей памяти своим же аппаратом. Роман инсценировал и поставил Александр Локтионов, известный своим популярным спектаклем «Государь-стендап» в «Сатириконе». Тема диктатора и массовых внушений, неограниченной власти и отсутствия у общества механизмов сопротивления ей очень значима, поэтому — зрительская благодарность режиссеру за обращение к этому интересному и малоизвестному материалу. Что же касается сценического воплощения — судить скромный коллектив из глубинки наравне с маститыми столичными труппами было бы несправедливо. Художник Артем Гайнанов придумал платформы, на которых вывозят высокие параллелепипеды, которые после разворота оказываются углами. С натяжкой в этом можно увидеть безликий город, джунгли капитала. Среди исполнителей немало корпулентных и сверхкорпулентных актеров, кажется, что это осознанный отбор режиссера — таковы здесь акулы наживы и таков же несчастный гений, он же далее — безжалостный тиран Штирнер (Игорь Сидоркин) — неспособный вызвать женский интерес не столько из-за антигеройской внешности, но потому, что душевные движения, кроме безудержного инфантильного “хочу” и “дай”, ему незнакомы. Он не колеблется в использовании своих открытий, разрушая чужие жизни, а когда счастья награбленное не принесло, собирается отречься от всего и поехать в Москву, участвовать в русских разработках аналогичного оружия. Разговаривают все на сцене, либо декламируя, либо скандируя, словно у каждого — невидимый рупор. Бездушие и механистичность общества, очевидно, должны передать качающиеся, как у болванчиков, головы актрис в ряде сцен, механические жесты – снять и передать телефонные трубки, а неотразимое воздействие радиоволн — щелканье пальцев изобретателя. Эльза (Арина Половинкина), которую Штирнер силой внушения влюбил в себя, разговаривает с ним искусственным тонким голосом через приклеенную улыбку — видимо, полагая, что зрителю так очевиднее, что чувство ее не от сердца. Прямой публицистический пафос все же стоило усложнить человеческой драмой, которую переживают герои, но режиссеру, вероятно, это не показалось интересным, и спектакль вышел агиткой.
Казанский ТЮЗ показал работу по Максиму Горькому, выросшую из эскиза Тимура Кулова – «Мои университеты». Видевшие эскиз коллеги утверждали, что он был прелестен, но к спектаклю возникает ряд вопросов, в первую очередь — к инсценировке Айдара Ахмадиева. История взросления, встречи с противоречиями и сложностями жизни, составленная из нескольких ранних текстов Горького, получилась несколько сумбурной, без внятно вычерченной линии становления главного героя, которого играет Ярослав Кац. Пекарня, где юный Пешков знакомится с разными людьми и судьбами, представлена художницей Надеждой Ивановой как сумрачное, с пятнами теплого света, бедное, но уютное пространство с дощатым хлипким столом и дощатой же перегородкой сзади. Стол — место работы пекарей, тут месят тесто и пудрят его мукой, он же — помост для выступлений — от театральных до революционных, он же — стол в анатомическом театре, исследующем русского человека, из которого каких только качеств и пороков не извлекают — кусками того же теста из живота героя — буквальная метафора анатомии души. Шесть актеров и одна актриса, перемазанные мукой, одетые как мастеровые начала века — в косоворотках, сапогах, фартуках, картузах или татарских шапочках — играют по несколько персонажей, меняя лишь голос и манеру поведения, создавая иллюзию многоголосья и многолюдья, ошеломившего Пешкова в этом большом русско-татарском городе. Больше всего интересных и радикально разных актерских задач досталось Дарье Бакшеевой, сыгравшей шесть ролей. Впрочем, актерской выучки и обаяния не занимать всем участникам спектакля. А его двуязычие, татарские песни, прошивающие действие, передают не только колорит былого, но и характер современной татарской земли, бережно хранящей свою культуру.
Омский «Пятый театр» не новичок в столице, их новая работа вызвала живой интерес. Это пьеса Натальи Мошиной «Остров Рикоту», поставленная Фамилом Джавадовым в камерном формате. Сюжет ее — тоже камерный, о крошечной островной общине, стремящейся к полной капсуляции своего существования. Жанр, которым режиссер обозначил свою работу — “театральный хоррор” — кажется, использован не без иронии, хотя смешное здесь мешается со странным, мистическое с пугающим, реальное — со сказочным. Художник Никита Запаскин выстроил остров с дюнами, острой осокой, овражками, где дома обозначены деревянными дверями и словно в нигде повисшими неуютными углами — с железной кроватью, колченогим столом с табуретками. Этот вращающийся на поворотном круге остров — сам себе маленькая вселенная, едва ли не черная дыра, которая забирает навеки каждого попавшего сюда, отнимает память и остальной мир представляет как иллюзию, полузабытую байку. Столичный журналист Игорь (Сергей Троицкий) приезжает снять репортаж, он живо скачет по кочкам, снимает все на айфон, сыплет вопросами. А реальность начинает сбоить и двоиться — местные жители то пугают его двустволкой, то издевательски смеются в ответ на рассказы о Москве — нет никакой Москвы, и вообще ничего нет. Путаются в показаниях о собственной жизни, которую словно на ходу забывают, явно что-то умалчивают, да и лица как-то покойницки бледноваты, и провалы глаз темноваты, и голоса почему-то эхом отдают. Игорь долго наивно не замечает ничего особенного, но пирушка, на которой его угощают все больше разнообразными водорослями, смахивает на шабаш, пока он не сваливается, одурманенный. Вот тут и проступает истинный смысл — шабаш начинается самый настоящий, три босые простоволосые женщины в белых рубахах плавно движутся в сполохах призрачного синеватого света, раздевая бесчувственного Игоря и предназначенную ему Аню, сплетая, пеленая и качая куколок из глины и соломы, вознося молитвы некой Матери. Эти сирены заманили сюда человека с большой земли ради продолжения рода, отняли память, и сам он уже едва верит, что была какая-то Москва. В этом хорроре есть наивная фарсовость, с которой сыграны островитяне, где лицо, перекошенное гримасой, выглядит смешно, а через секунду — страшно. Есть простодушный ужас столицы перед провинцией, с ее архаикой, тайной мощью, отказом от памяти и рутиной, всепоглощающей и глушащей, как ряской затягивающей любую жизнь. И есть конфликт женского и мужского, где женское представлено влекущим, коварным, мягко засасывающим, губительным началом, пожирающим личность ради рода, отнимающим мужскую свободу и взамен предлагающим повседневный быт как единственную реальность — весьма не новое, надо сказать, представление, неожиданно актуализированное в пьесе современной женщины-драматурга.
И наконец, закрывал фестиваль петербуржец Федор Пшеничный, который в прошлом году показал ошеломительно страшную и точную «Академию смеха». В этот раз, снова в Театре имени Ленсовета, он взял наизусть знакомую нескольким поколениям сказку Леонида Филатова «Про Федота-стрельца», снова в соавторстве с художником Егором Пшеничным. Видимо, задачу свою братья видели в том, чтобы избежать малейшей лубочности (как будто это что-то плохое), и ни одного яркого пятна на сцену не допустили. Спектакль выдержан целиком в строгой гамме петербургского ноября: черное, серое, ржавое. Огромное покрывало из драных полотнищ закрывает задник, перед ним рядком — пять стульев музейных фасонов, на которых мостятся, то разваливаются, то вскакивают пять актеров, играющие всех персонажей. Одеты все в черное, Федот (Олег Сенченко) — в растянутом свитере, у Царя (Виталий Куликов) — жестяная корона на голове с выгнутыми наружу зубцами, как на шутовском колпаке. Они все — скоморохи, тут власть и мужик не отличаются манерами и речью друг от друга, одного поля ягоды, потому и могут соперничать и за Марусю (Татьяна Трудова, она же — Царевна), и за влияние на умы. Калеными орешками сыплются и раскатываются филатовские рифмы и прибаутки, взметается черный прах, которым засыпана сцена, просвистывает черный ветер, Федот безгласным пугалом мотает рукавами в собственном огороде, наблюдая, как власти, сплавив его, приехали разорять дом. Царь в обнимку с Генералом (Марк Овчинников), завернувшись в одно пальто, обращаются в инфернальных всесильных Тита Кузьмича и Фрола Фомича, а Нянька, она же Яга (хотя ее линия почти вся убрана) в исполнении Анны Алексахиной встрепанным воробьем поглядывает искоса, голову наклоня, и с кривой улыбочкой все плетет веревочку, которую как бы невзначай накидывает на шею то Царю, то Федоту. Едва ли не лучший момент — общий танец, где невозможно различить, да и неважно, кто, куда, зачем и откуда, а просто веселье, выглядящее как отчаяние, или наоборот. Двойственное впечатление — сказку Филатова сегодня поставить как бы не о чем, она антикварна не меньше, чем стулья на сцене. С другой стороны, то обстоятельство, что перестроечный текст полувековой давности сегодня звучит едва ли не диссидентски, красноречиво само по себе.
В целом, фестиваль снова можно поблагодарить за разные образцы молодой режиссерской мысли и пожелать в дальнейшем строже подходить к отбору, шире знакомить москвичей с тем, что делают театры в регионах — ведь с учетом общей ситуации с фестивальным движением, на «Уроки режиссуры» ложится особая ответственность.
