РЕМАРКИ
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера. В.Гюго
В искусстве отражается невыразимое. И.В. Гете
Театральные слезы отучают от житейских. В.Ключевский
Театрон - скамьи для публики в древнегреческих амфитеатрах.
"Хороший спектакль объединяет. Плохой обсуждается". Д.Калинин
Найди свой театр, а мы поможем!
×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 915

Рецензия со всеми остановками

 20. 43-й километр — Храпуново

  Божественное в спектакле смешивается или подменяется дьявольским — 13 пятница (у Венички в спектакле как у другого ерофеевскго персонажа, "Страстная Неделя и на ней семь Страстных Пятниц") обернулась в спектакле ночью на первое мая. Мотивами "StilleNacht, HeiligeNacht" оказалась озвучена "ночь Вальпургии, сестры святого Венедикта. А эта ночь, с конца восьмого века начиная, всегда знаменовалась чем-нибудь устрашающим и чудодейственным. И с участием Сатаны". Здесь, как у Достоевского, "дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей". Это просто и точно отражено и в оформлении спектакля (художник-постановщик Алексей Кондратьев). Планшет сцены разделен на черную и белую половины: у Венички, по его словам, "все в жизни как-то полосами". Деление это не строгое, легко нарушаемое, вот и ангелы небесные все чаще оказываются на черной половине. НеБЕСным им и бесовские порядки не чужды. Веня же старается держаться в центре, на перепутье, там, где "сливаются небо и земля" и "сердце борется с рассудком". Это пограничное пространство для героя, находящегося в пограничном состоянии, словно обращается к нему: "Познай, где свет, — поймешь, где тьма. /Пускай же всё пройдет неспешно, / Что в мире свято, что в нем грешно, / Сквозь жар души, сквозь хлад ума". Но вместо света только красный семафор светит дьявольским оком, а неспешность подменена диктуемой сверху установкой о том, что "все на свете должно происходить медленно и неправильно".

   

21. Храпуново — Есино

  Пустая как ж/д платформа сцена. Не рельсы перерезают ее, но железная конструкция, металлический каркас, а, вернее, паутина, сжимающая пространство. "Там схож закат с порезом / Там вдалеке завод дымит, гремя железом / Ненужным никому: ни пьяным, ни тверезым". Белые перекладины по ходу спектакля накаляются, краснеют. Подвижный скелет-каркас рисует на черном заднике сцены крупную клетку. И герой, хотя и свободно перемещается по сцене, все же зажат этими решетками, загнан в клетку. На сцене возникают экраны. На них "расстояния, версты, мили", которые проезжает электричка по Горьковской дороге, знаменитой Владимирке, дороге с горькой историей. 

22. Есино — Фрязево

   На сцене — "ситуация, радующая совершенным отсутствием светлого исхода". Авторы инсценировки приписали Веничке фразу о том, что "питие — неприятная необходимость, без которой не обретешь просветления". Веничка, смеющийся над пустыми, но полными "духовности" глазами сограждан, в инсценировке оказывается приравненным к ним: "Именно сверхдуховность, как видите, подтолкнула меня к вокзальному ресторану", — говорит он. Трактовка эта множит и без того сгущающийся мрак спектакля. В нем декорация оказывается честнее слов. Черный задник не просто фон — это та самая чернота, плывущая за окном и тревожащая Веничку. Чернота, которая "будит черную мысль". "Над нами — сумрак неминучий, / Иль ясность божьего лица" — по Ерофееву все едино: "тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой.<…> Значит, остается один выход: принять эту тьму". Светит в спектакле только до боли знакомая звезда. Красная кремлевская. Красное значит советское, а "советское — значит отличное". Отличное от других. Красный светящийся круг, красная планета, красная ядерная кнопка — красная пульсирующая болевая точка. Точка бифуркации. И мы который год (век) сворачиваем не туда. По Ерофееву "для России мелковато — дни, тысячелетия…". Веничка цитирует "Благовествование" Ерофеева — "и свистели полоумные ветры, и с грохотом проносились тысячелетия из конца в конец эфирных равнин", но не заканчивает фразу, ее иллюстрирует декорация, словно дописывая: "И распахнулись врата Адовы"…

23. Фрязево — 61-й километр

   Красный свет — дороги нет. И свет этот не освещает. Светит в себя. И тьма не рассасывается, засасывает. "Мир погружен во тьму и отвергнут Богом", — фраза из эссе Ерофеева накладывается на его же мысль из поэмы "Москва-Петушки" о молчании Бога. Бог молчит на Землю. А дьявол светит оком, не спит. И этот свет манит. Пролитый свет пролитой или запекшейся. Той, что горяча, но стынет. "Мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого — тоже нет. Мы — дрожащие твари, а она — всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена", — в спектакле моделью произвола вселенского масштаба служит произвол в одной отдельно взятой стране. Желание показать "совсем другое, но то же самое", прожитое время, которое сыплется песком и пеплом на головы ныне живущих, определило для спектакля циклическое время. Время без движения вперед. Только исполнитель главной роли задает спектаклю вектор.

24. 61-й километр — 65-й километр

    Библейское скитание Венички закончится, как и положено, на вершине. На Боровицком холме, который раньше прозывали Ведьминой горой. Там было капище, а ныне кладбище. Вместо ограды - стена с бойницами. "Коридоры кончаются стенкой", у красной кремлевской стены завершается спектакль. В поэме Веничку били об нее головой, но он вырывался и скрывался от убийц в подъезде. Безуспешно. В спектакле Захарова Веничка принимает смерть не в темном парадном, но там, где устраивают парады.

    

25. 65- й километр — Павлово-Посад

  Вальпургиевой ночью на Ведьминой горе светит только одна звезда. Не потому, что ярче прочих, а потому, что не дает им зажечься. Гасит. Поддевает "с четырех сторон — хоть живот крести; с точки зренья ворон, с пяти". Веничку в спектакле словно распинают на фоне огромной пятиконечной колюще-режущей. Пассажиры электрички оборачиваются палачами. Они обретают в спектакле облик клоунов — еще одно предсмертное оскорбление Венички. Убийцы с красными носами, красными не от пьянства, как и по локоть в красном их руки, скрытые огромными черными перчатками (не случаен акцент в начале спектакля на присказке из ерофеевской пьесы — "от ленинской науки крепнут разум и руки"). Серость содержания скрывается под серыми пиджаками и шляпами "веселых ребятишек Сфинкса". Им Веничка виновато улыбается и как-то жалобно просит "Отпустите, пожалуйста!". Натыкаясь на стену, кремлевскую стену непонимания, Веничка, предварительно простившийся с сыном, смелеет и, как и положено герою перед смертью, произносит монолог, обращаясь к все это время молчащему собеседнику. Не то, чтобы снизу вверх (как при разговоре с властью), но на самый верх: "Господи, перед лицом твоим хочу признаться, я трусливый человек, я всю свою жизнь умирал от ужаса, и вот теперь я почему-то их не боюсь. Не боюсь Вас, никого теперь не боюсь. Убивайте, гады!". И те убивают. 

26. Павлово-Посад — Назарьево

   Круговая композиция поэмы обернулась в спектакле чертовым колесом. Митричи, дед и внук говорили Веничке, что едут "в карусели покататься", но именно Ерофееву будет уготована круговерть. В спектакле эта "карусель" проиллюстрирована огненным обручем из проводов, мимо которого хороводом проходят персонажи спектакля. Пойманных в круг заставляют бежать по нему — давать энергию. Вот почему Веничке приписан текст об "убыли энергии": он не желает питать эту электрическую цепь, будучи в нее закованным. "Проводами электрической пряди" стянут спектакль. Провода не распутать, не разорвать — все обесточится. В круге — все на виду — нет углов, в которые можно забиться, отдышаться, укрыться. Миниэкраны в спектакле симулируют движение вперед: на них мелькающие заоконные виды. Табло вокзального расписания пестрит буквами и цифрами, но координат не задает. Из круга не вырваться, не уехать –замкнут. Веничка в исполнении Игоря Миркурбанова истекает током, мыслью, силами, рвет изоляцию с проводов, преодолевает замкнутость, умирая от короткого замыкания. Веничка сам как оголенный провод: беззащитный, но сопротивляющийся. В спектакле вообще очень многое построено на сопротивлении: текста автора тексту инсценировки, персонажей автора их режиссерским трактовкам… Но особо придирчивой части публики спектакль волен напомнить: "Вас не трогают, сидите себе тихо". "Не нравится — не смотрите, переключитесь. Извините, конечно…" — звучит со сцены в зал.

27. Назарьево — Дрезна

  "На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек. "Помоги ему, Ерофеев, — шепнул я сам себе, — помоги человеку"... Спектакль "Вальпургиева ночь" — разодранные в клочья цитаты и символы произведений Венедикта Ерофеева, их не смогла увязать воедино режиссерская мысль. Повторюсь, основой лучших спектаклей Марка Захарова были инсценировки Григория Горина. Их каркас был настолько крепким, что выдерживал актерские несовершенства, смену исполнителей и смену времен. "Вальпургиева ночь" лишена фундамента инсценировки. Не держится она даже за счет собственного веса — имени автора на программке. Но точка опоры у спектакля есть. Одна. Но со времен Архимеда считается, что ее достаточно.

28. Дрезна — 85-й километр

  Во время спектакля как никогда понимаешь, что нет слов, которыми бы можно было исчерпывающим образом описать то, что представляет собой конкретный актер в конкретной роли. Можно наматывать клубок эпитетов - томящийся, сосредоточенный, обособленный; можно уйти в тираж – талантливый, гениальный, непостижимый; можно обратиться к словам автора – "Каин и Манфред", "и дурак, и демон, и пустомеля разом"; или удивиться тому, как поразительно подходят слова другого автора о другой роли, с которой у Венички вдруг оказывается много общего: и затихающий гул после его появления на подмостках, и прислонение к дверному косяку, и "сумрак ночи тысячью биноклей на оси". А можно просто написать - Игорь Миркурбанов.

29. 85-й километр — Орехово-Зуево 

    Портрет Игоря Миркурбанова, артиста МХТ им. А.П. Чехова, висит в фойе Ленкома. Здесь актер играет две как всегда главные роли — Григория Отрепьева в "Борисе Годунове" и вот теперь Венички. В череде восторженных эпитетов к артисту часто мелькает слово фактурный, почему-то выдаваемое за комплимент. Фактура — это данность, от актера не зависящая, как национальность. Фактурность актера не подразумевает труда, поиска, содержания, одно только везение. Фактурность — внешняя выразительность, броскость и приписывать ее актеру Миркурбанову значит заведомо принижать его работу над ролями, его самость на сцене. Конечно, важны и стать, и движения голоса (в роли Венички диапазон от шепота до крика и хрипоты), и четкая дикция, и пластика (от небрежной, чуть косой походки, игры "руки в брюки" до прямой, устремленной куда-то ввысь осанки), и мимика (то как морщится, округляет глаза в удивлении, надевает вымученную улыбку-гримасу,  встречаясь взглядом с другими персонажами), но куда значимее оказывается то, что не сыграешь, не претворишь, притворившись, то, что составляет слово "личность". Это внутреннее содержание "выходит" на сцену вместе с артистом и в роли Венички то ли обогащает выпотрошенный инсценировкой образ, то ли мешает ему. Право, превратить Веничку в никчемного философа масштаба пригородной электрички, из тех, что подсаживаются в вагонах к незнакомцам и начинают разглагольствовать — проще простого. Беглый взгляд на страницы поэмы может зачислить Веничку в штат тех, кого после nn-числа грамм тянет поговорить, и цена сказанного ими соизмерима с ценой выпитого. Но Веничка Миркурбанова, и тут важно не путать его с Веничкой из инсценировки, не таков. Нет в нем пьяной разнузданности, развязного или развязанного языка. С ним не стакан ассоциируется, но чаша, полная с краями. В Веничке нет озлобленности, эта стадия миновала, потому выплескивается из чаши не желчь, но страдание.  Не спутанностью сознания мучается герой, но стиснутостью жизни. Для структуры "Вальпургиевой ночи" Марка Захарова уместна аналогия героя и хора, только хор в данном случае убивает героя. Оживленные его воображением (а значит все диалоги, звучащие со сцены, по сути, внутренний монолог Венички), карикатурные персонажи электрички вынуждают стыдливую натуру своего автора "обратить в веселый фарс свои глубокие надсады". Они излагают то, что думает Веничка пока не выпил, и то, с чего пьет. Веничка Миркурбанова "запрокидывает голову как пианист", не чтобы выпить, а чтобы не видеть опостылевшего. "Слишком уж вы все громкие",- заключает Веничка, говоря душой, а душа говорит тихо. 

10.08.2012 00:00

MUST SEE!

cache/resized/7c82442ebffb7943a36623d002618c02.jpg
Программа "Маска и душа. Посвящение Шаляпину..." - концерт=спектакль артиста Петра Маркина. В нем публика ...
cache/resized/e13d8737fd6acb69eaa5c825af687fb2.jpg
 7 сентября 2017 г. московский «Театр Луны» под руководством Сергея Проханова откроет юбилейный, 25-й ...
cache/resized/c124bc7c633c644db9dc8f2f26797e7d.jpg
В августе театральная жизнь Москвы еще пребывает в затишье. Кто-то только ушел на отдых, у кого-то гастрольные ...
cache/resized/c11199f8ff0276ef6614715f4d9c0169.jpg
Ходят слухи, что "без театра мы все умрем". Дабы не дать любителям театра исчезнуть столь бесславно, музеи придумывают ...
3a9f6b4e
9c7ec26b
ca984335389adc3f