РЕМАРКИ
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера. В.Гюго
В искусстве отражается невыразимое. И.В. Гете
Театральные слезы отучают от житейских. В.Ключевский
Театрон - скамьи для публики в древнегреческих амфитеатрах.
"Хороший спектакль объединяет. Плохой обсуждается". Д.Калинин
Найди свой театр, а мы поможем!
×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 915

Медленно и неправильно. Рецензия со всеми остановками

- Папаша! Кто строил эту дорогу?

"Железная дорога", Н. Некрасов

Не дает ответа

"Мертвые души", Н. Гоголь

1. Москва. На пути к Курскому вокзалу.

  "Боже, пошли мне деликатность", — молил автор текста о спектакле. Но Бог молчал….

                                                                 

2. Москва. Площадь Курского вокзала

  "Вальпургиева ночь" на афише, хотя и написано крупно, но значит меньше, чем фраза, идущая следом, — "по мотивам произведений Венедикта Ерофеева". В программке спектакля в обращении режиссера к зрителям указано: - "…мы использовали все основные его (автора — Э.Д.) произведения, включая знаменитую поэму "Москва—Петушки", "Записки психопата", пьесу "Вальпургиева ночь", дневники писателя и др.". Ключевое здесь "и др.", ибо литературная основа спектакля представляет собой компиляцию не произведений, но отдельных фраз писателя. Венедикта Ерофеева, которого, часто путая с его лирическим героем, фамильярно величают Веничкой (будто пили с ним брудершафт), растащили на цитаты, крепкие словечки, твиты. Марк Захаров (хотя в программке не сделан акцент на том, что режиссер является единоличным автором инсценировки) использовал прием Венедикта Ерофеева: писатель в своих произведениях часто обращался к цитированию прямому, искаженному или пародийному. "Моя маленькая лениниана", например, представляет собой извлечения из переписки и работ В.И. Ленина и его ближнего круга. Вот и "Вальпургиева ночь" пошла по пути "цицирования". На сцене (декорация Алексея Кондратьева) мерцают беспорядочные цифры, номера электричек и вагонов, со сцены несутся в зал хаотично перемешанные цитаты из (помимо вышеназванного) "Бесполезного ископаемого" (собственно, это и есть те самые ерофеевские "тезисы", "фразочки", собранные и напечатанные "во всей их противоречивости и непоследовательности"), пьесы "Диссиденты, или Фанни Каплан", произведений "Василий Розанов глазами эксцентрика" и "Благовествование". "По мотивам" Ерофеева это "по чуть-чуть", по двадцать грамм каждого из его произведений. Поскольку алкогольная тема неотделима от творчества Ерофеева, сравнение инсценировки с дегустацией здесь будет вполне уместным.

  В Ленкоме, в репертуаре которого была когда-то "зонг-опера" "Москва-Петушки" (режиссер Сергей Дьячковкий) на вопрос "…позволено ль / С вином равнять dо-rе-mi-sоl?"., - отвечают утвердительно. Живой оркестр на сцене на протяжении почти всего спектакля играет ни "музыку сфер", ни музыкальные произведения, рекомендованные или упомянутые автором (кроме голоса Людмилы Зыкиной), но мелодии Сергея Рудницкого, тяготеющие к легкой ресторанной "музычке", "с какими-то песьими модуляциями" (ресторанной, ибо спектакль "задается" сценой в привокзальном ресторане). Если и возникает в нем рондо каприччиозо Клода Дебюсси, то только как "слуховой глюк" (так это называют со сцены) главного героя. Музыка "играет" и на экранах, установленных на сцене, на них нотный стан тянется рельсами, которые стонут "восьмыми" и "шестнадцатыми". Звучат фразы (не текст) и подзвучиваются. Афористичные, остроумные, (не) случайно выхваченные и вложенные в уста персонажей. Фразы как тосты, как рюмки, как "статусы" для социальных сетей. Звучные фразы, вырванные из контекста, и потому, порой, звонкие по своей пустоте. Урезанные цитаты часто искажают авторскую идею. Но, как говорил персонаж "На всякого мудреца…": "Нам идеи что! Кто же их не имеет, таких идей? Слова, фразы очень хороши". А они, и правда, более, чем хороши. "Это не тривиальное пьянство. Это служба", — дважды произносит Веничка Ерофеев в спектакле. И публика смакует эту фразу, точную по отношению к автору, но автору не принадлежащую. Это фраза о нем его ближайшей подруги, поэтессы Ольги Седаковой. "Век открылся парадным входом в светлое будущее — и закрывается пародией на все прошедшие эпохи человечества", — говорит Веничка, или так - "Я сделал обаятельной убыль энергии <…> к концу 20 века человечество стало опасаться именно энергии, до которой коснулось по неведению руками ядерщиков…", или эдак о свойствах своей души — "щекотливость, и стеснительность, и нервная чувствительность к малейшим прикосновениям". Красиво говорит, но  цитатами из изумительной работы Михаила Эпштейна "После карнавала, или вечный Веничка", из которой для спектакля взято много мыслей, приписанных Ерофееву. 

                                                                     

3. Москва. Ресторан Курского вокзала

   "Жил и живу без прописки. В "эпоху холодной войны", во время тления Карибского конфликта, в разгар дружеской помощи чешскому народу в 1968 году", — рассказывает о себе Веничка, цитируя "Некролог, сотканный из пылких и блестящих натяжек" И. Авдиева. Неизменные аплодисменты вызывает афоризм "Дьявол не спит. С кем попало", принадлежащий Станиславу Ежи Лецу. "Ты зачем разрылся?", — звучит фраза из старого анекдота. В этой россыпи фраз и общей суматохе спектакля публика, конечно, не разбирает, что вышло из-под пера писателя, а что ему не принадлежит. В инсценировке все перемалывается и приводится к общему знаменателю — "мотивам произведений В.Ерофеева". Но какими мотивами руководствовались авторы инсценировки, выдавая слова о писателе за слова его персонажа, не вполне понятно. На недостаток материала жаловаться не приходится, хотя автор "не дожил, не дописал, недовыразил себя". Это снова цитата из Эпштейна, звучащая в спектакле. Цитата о том, что писатель перерастает в миф. Странно слышать, как персонаж автора (или персонаж-автор) говорит то, что скажут о нем литературоведы после его смерти, уверяя публику в собственной значимости. В том, что в заверениях не нуждается.

   "Не лишнее ли это все, что они говорят?" — вопрос на полях инсценировки перекочевал в ее текст. Кажется, что тексты всех произведений автора объединили в один файл, из которого составили лексикон писателя, а потом, из имеющихся в нем слов и выражений сочинили новый текст. Слагаемые слова в нем ерофеевские, но от их перестановки "сумма" спектакля, его значимость меняются. Убывают. Здесь школьную арифметику применяют к высшей математике ерофеевских текстов: взяв, например, упомянутого в "Василии Розанове глазами эксцентрика" Миклуху Маклая, вкладывают в его уста фразу Ерофеева из "Бесполезного ископаемого" о том, что "трезвость так же губительна, как физический труд и свежий воздух"; другой пример: звучит фраза из ерофеевской поэмы "…ведь в человеке не одна только физическая сторона; в нем и духовная сторона есть", но прорезается присказкой "как учил нас Блаженный Августин", которой нет у автора. Чужие цитаты приписаны в спектакле авторству Ерофеева, а к фразам Ерофеева дописаны чужие авторы. "Я все могу понять, если захочу простить...". И Августина, и других "попутчиков" писателя можно объяснить. Он, Блаженный, например, привнесен в спектакль из литературоведческих текстов о поэме "Москва—Петушки", в которых текст Ерофеева сравнивают с "Исповедью" проповедника. Это упоминание, вероятно, зрители должны "зачесть" авторам инсценировки в подтверждение их кропотливой работы с наследием Ерофеева, и спектаклю, претендующему на исповедальность. Однако подобное жонглирование именами и фразами, перераспределение реплик между персонажами (так, Веничка произносит реплики нескольких персонажей "Вальпургиевой ночи", а часть реплик Венички щедро роздана другим героям) приводит к тому, что существенная часть спектакля начинает походить на хороший эстрадный конферанс.  

   Персонаж Ерофеева обрастает швейковскими присказками, его остроты и парадоксы с удовольствием проглатываются публикой. Смех в зале. Он раздается (в значении – полнеть) — сытый довольный смех. И зал ставит Веничку в один ряд с Остапом Бендером, удостаивая Венедикта Ерофеева звания "златоуста", образованного остряка. Но не философа. Текст скомпонован таким образом, что авторские афоризмы трудно отличимы от записных книжек Ильи Ильфа, фраз Козьмы Пруткова, Сергея Довлатова, сновидений Франца Кафки или парадоксов Оскара Уайльда. Исчезает в них самобытность, своехарактерность, они, по-Жванецкому, веселят, но не смешат.

 

4. Москва. К поезду через магазин

    Давно пора бы отсмеяться над питейными шутками автора и прекратить числить Ерофеева главным собутыльником от литературы. Ерофееву приписано очень многое от его персонажей, но их требуется разделить, как отделяют кавычками прямую речь от слов автора. Писатель, чье пьянство стало оправданием не для одного поколения, был не разборчив в напитках, но разбирался в людях. Не со всяким Ерофееву было о чем пить, не каждому наливал, измеряя степень одаренности, например, писателей, количеством спиртного, которым он бы их удостоил. С точностью до грамма. Не чемоданчик-мини-бар Венички должен привлекать зрителя, но багаж знаний, опыта, памяти энциклопедически образованного, отчисленного из всевозможных ВУЗов писателя. "Москва—Петушки" — "энциклопедия русской жизни", к которой часто подходят, вооружившись не увеличительным стеклом, но спиртометром. Ни граммами и градусами завоевал о себе память Ерофеев — алкоголь из текстов за годы испарился,  а страна, кажется, так и не протрезвела. "Москва-Петушки", которую автор, перечитывая "смеялся как дитя", названа им в посвящении "трагическими листами". "Смейтесь", но и "смейте" звучит со страниц, в которых нет шутовства, а смех звучит потому, что слезам у нас не верят. Пьяным и подавно. Крылатость остроумных фраз здесь не для легкого порхания. Острота Ерофеева – это острота не заточенного карандаша, но ножа или "горкомовского острия", доходящих до горла. 

   Проблема инсценировки не в смешении разных произведений, не в "собраньи пестрых глав". В спектакле "Идеальный муж. Комедия" МХТ им. А.Чехова, в режиссерской инсценировке разные произведения О.Уайльда встретились с фрагментами из А.Чехова, И.Гете, Ю. Мисимы и других авторов. Встретились и "слились в гармонии прекрасной", ибо оказались подчинены единому стержню спектакля, четкому, выверенному, всепроницающему действо замыслу. Текст ерофеевской прозы податлив и из привокзального ресторана Курского вокзала спектакль мог элегантно перешагнуть в психиатрическую клинику: от "Надо мной — две женщины и один мужчина, все трое в белом", к собственно людям в белых халатах, от поэмы к пьесе. Но рельсы инсценировки уложены грубо, хотя быть может ее создатели полагали, что в этом будет "и каприз, и идея, и пафос, и сверх того еще метафизический намек". 

  Партитура инсценировки "Вальпургиевой ночи" сплошь состоит из мелизмов и запрограммированных аплодисментов. В инсценировке учтена даже "зрительская импровизация": Веничка цитирует фразу, числящуюся за Столыпиным (так указано в записных книжках Ерофеева): "Распускайте Думу, но не трогайте Конституцию", и дополняет, предсказывая или надеясь: "Эта фраза в дальнейшем может вызвать аплодисменты". Публика послушно аплодирует, вдруг понимая ретро- и перспективный подтекст фразы. Так происходит на каждом спектакле. Но, не будь сигнала обратить внимание на сказанное, фраза эта, как и очень многое в спектакле, так и осталась бы "проговоренной". На концертах Михаила Жванецкого автор-исполнитель со сцены тонко чувствует понял ли зал острОту или нет. Если нет, Жванецкий делает паузу, и из нее (паузы) волнами распространяется смех по залу — мысль доходит до адресата. Эта снисходительная пауза, учитывающая "догоняющую" скорость восприятия публики. Не всем удается идти в ногу с автором, и это нормально, но пауза честнее, чем повторы шуток или жесты отдельных актеров, призывающих публику аплодировать. "Вальпургиева ночь" очень бодрая. "живенькая" летит за два с лишним часа как экспресс, многое оставляя позади, без таких пауз-акцентов,  мгновений, которые позволили бы вычленить из текста бегущей строкой звучащего со сцены ключевые/болевые точки-мысли. Исполнитель роли Венички, артист МХТ им. А.П. Чехова Игорь Миркурбанов, по возможности, интонационно, старается "притормозить", снизить лихой темп спектакля, подчинить темп слову (а у текстов Ерофеева темпоритм особый), чем спорит с общей концепцией спектакля, обуздывающей авторский текст. 

 

5. Москва — Серп и Молот 

    Тексты Ерофеева здесь смешали и взболтнули, позволив себе тем самым, сболтнуть немного, по нынешним коротким меркам свободомыслия на сцене, лишнего. Это проявляется в том, как адаптированы и дописаны тексты автора. Марк Захаров, человек с активной общественной позицией, в 2008 собирался ставить "День опричника" Владимира Сорокина, но что-то тогда не задалось.  Невольно призадумаешься, что выбрать из двух зол: закрытый (снятый с репертуара) спектакль или спектакль, задуманный, но не поставленный? Не время? Или время, ставящее вопрос: как бы художественное не привело к худому? Сыгранная премьера — еще не результат. Результат нынче выражается в последствиях или просто следствиях по делу… И режиссеру все труднее быть одиночкой, отвечающим только за себя. За ним труппа, люди, семьи. Вот и приходится жертвовать (а компромисс это тоже жертва) правдой жизни из-за…правды жизни. Сегодня со сцены (и не только) безопаснее говорить о вечном, но Марк Захаров не мог не сказать о том, что вечное в нашей стране отнюдь не означает высокое. Режиссер часто вспоминает собственные снятые спектакли. Это не забывается. Да и нынешнее время благоволит к подобным воспоминаниям… Приходится оглядываться. И не только на прошлое. Но зато на сцене Ленкома идет "Борис Годунов" Константина Богомолова и Тимофей Кулябин, автор скандального "Тангейзера", приглашен Марком Захаровым в театр, и "День опричника" снова замаячил в репертуаре. Мера за меру. "Вальпургиева ночь" поставлена по тому же принципу талиона, закону равного возмездия. Здесь, выговаривая действительность, внезапно делают вид, что проговорились/оговорились, здесь произносят неудобное, но извиняются за неудобства, здесь стараются переиграть слова, играя ими. И слова проигрывают. Но и победителей нет.

   Глядя, как спектакль балансирует между актуальностью и сиюминутностью, между желанием высказаться о прошлом и настоящем, а, вернее, прошлом продолженном времени, становится понятнее его декорация со светящимися стрелками, указывающими разное направление. "Если хочешь идти налево, Веничка, иди налево, я тебя не принуждаю ни к чему. Если хочешь идти направо — иди направо". Тексты Ерофеева можно представить по-разному: философски и буднично, комедийно или трагедийно, остросоциально или отстраненно. Трудно решиться и переключить стрелку, но выбор сделать необходимо. Режиссер же, кажется, оказался в состоянии одного из персонажей пьесы Ерофеева "Диссиденты…": "Прямо пойдешь — жить не будешь, налево пойдешь — жизнь потеряешь, вправо пойдешь — умрешь, назад пойдешь — околеешь". Спектакль мечется — это проявляется и в декорации, в которой смешаны приметы советского быта, нашего времени и безвременья, и в уже не раз упомянутом тасовании фраз.

    В начале зрителю предложено легкое осовременивание текста вроде ответа Венички на вопрос о том, кем он работает в продхозмагторге. В пьесе персонаж отвечает — "татарином", в спектакле — "таджиком". Изменились реалии и, кажется, спектакль хочет им соответствовать. Звучат мысли современные и своевременные об Отчизне, дышащей на ладан, о материнских правах Родины-матери, которых ее давно пора лишить, о пустых и выпуклых глазах нашего народа, которым все божья роса. Потом от обобщений и полунамеков спектакль переходит к открытым заявлениям: "Я остаюсь внизу, и отсюда снизу плюю на всю вашу общественную [государственную, чиновничью, раздолбанную] лестницу". Слова в скобках дописаны к тексту первоисточника, но уж точно ему не противоречат. Актер продолжает (жаль, что со сцены, а не спускаясь в зал), обращаясь к верхушке лестницы: "Я отсюда снизу посылаю вас в жопу. Идите в жопу! Суки, твари, паразиты". "Чего ж Вам боле?", - справедливо мог бы обратить режиссер к жаждущей протеста либеральной общественности. Вот, казалось бы, и авторская позиция, и оппозиция. Ее не просто заявляют со сцены, а громко и четко выкрикивают. А вернее перекрикивают, ибо в этот момент зал оглушается лязгом и стуком колес. Текст "запикивают", но он прорывается сквозь шумы и помехи. Ответом на вопль героя служит укоризненное "Фффу!" от трио ангелов в белых балетных пачках. Они осуждают героя за словесную невоздержанность, а он не унимается. "Вы телевизор смотрите? Вы лица видите?" — задает он вопрос от автора инсценировки ангелам, и продолжает словами автора поэмы — "Кто составляет поголовье нации? Мудаки с тяжелой формой легкомыслия!". Ангелы, косясь на публику, возражают: "Это касается только тех, кто выпил всю "Свежесть" (одеколон — Э.Д.) Ты сгущаешь краски. Ты очерняешь действительность. Милый Веничка, люди будут думать, что у нас сплошь мудаки, и нет ни одного правозащитника". Зал смеется, аплодирует, а Веничка заключает: "То, что могут подумать наши люди страшно и больно" (это снова фраза, составленная из отдельных слов поэмы, у автора в таком виде ее нет) и, закрывая тему, снижает ее, переходя к теме собственной "непросыхаемости"… Показательный фрагмент спектакля, иллюстрирующий режиссерскую нерешительность, или, если угодно, осмотрительность. Спектакль, как ангелы в нем, делает реверансы публике разных политических убеждений, предвидя разные истолкования. Эти реверансы-оговорки-оправдания возникают на всем его протяжении. Они как пояснения в скобках авторских слов даны для того, чтобы никто не был ни омрачен (эта фраза из пьесы звучит в спектакле), ни оскорблен (а это пожелание автора из уведомления к поэме). Но Ерофеев, в отличие от авторов инсценировки, писал безоглядно.

6. Серп и Молот — Карачарово

     "Есть три пути развития: стоять на месте, лежать на месте и наш — лежать на правильном пути", — писал Михаил Жванецкий. "Вальпургиева ночь" буксует (не по ритму, но по смыслу), или, делая шаг в нужном направлении, отступает потом на два шага назад. Веничка рассуждает о глазах "народа моей страны", сравнивая их с "глазами напротив", а авторы инсценировки зачем-то уточняют, что речь идет об Америке, ее "притаившихся, хищных" глазах. На потребу публике мысль развивается фразой из "Вальпургиевой ночи", принадлежащей антагонисту (!) главного героя:  "…наши недруги живут одной только мыслью: дестабилизировать нас", а, чтобы у публики не было никаких сомнений, со сцены уточняют: "поработить, завоевать". В поэме Ерофеев высмеивал самодовольство американцев и призрачность свободы на "континенте скорби", спектакль же считает нужным накалить обстановку. Зрители довольно аплодируют, отмечая созвучность текста времени его произнесения.

    На ура принимают и дописанный диалог Венички и Черноуса (Виктор Раков). Дописанный, ибо многие фразы в нем звучат "по мотивам" автора "Моей маленькой ленинианы". "Революция делает из человека зверя", "Революция превращает людей в скотов", "Говно — любимое ленинское словечко, без него ему ни одна сложная мысль не давалась", — нет этих фраз в текстах Ерофеева, они приписаны к спектаклю. Размышляет Веничка о женщинах на примере той, что "стреляла в Ильича из нагана", и приговаривает словами инсценировщика "Ну, положим было за что, (стрелять — Э.Д.)  но это отдельная тема". Венедикт Ерофеев — не примитивный антисоветчик, его тексты пережили, переросли эпоху, в которую были написаны именно потому, что не было в них сиюминутности и злободневности "текущего момента". За счет дописываний и, казалось бы, незначительных уточнений, авторский текст в инсценировке стал лобовым, кухонно-недовольным. Пинать прошлое и его мертвецов всегда модно и безопасно, – не восстанут. Говорить же о приметах прошедшего, перешедших к нам по наследству — поступок на полтона смелее. Спектакль сводит счеты с прошлым и покусывает век нынешний в той мере, в какой он совпадает с веком минувшим. "Эх, хорошо в стране советской жить", — выводят в спектакле для тех, кто заблудился во временнЫх параллелях (всему виной "кривизна параллельного пространства" и "квантовая интерферентность" — уверяют в спектакле).

   Спектакль, ругающий "ленинские тезисы", сплошь состоит из тезисов ерофеевских, вырванных из контекста, шутки ради, фраз. Режиссер не берет на себя смелость вагоновожатого, он путевой обходчик — обращает внимание на гнилые шпалы (наследие прошлого), бьет молотком, проверяя болты и гайки,  подмечает, что закручены на славу (тех, кто их закрутил). И все бы ничего, но поезд спектакля оказывается запоздалым. Из его последнего вагона, как в детском стишке, высыпается горох. Мелкой дробью стреляют им по современности автора. Прошлое ругают открыто, над днем сегодняшним посмеиваются. "Народ истосковался по террору!", — летит в зал искаженное ерофеевское. Звучит громко, но пьяно, ибо суждения Венички и Черноуса о внешней политике произносятся пьяными голосами. В этом снова двойственность, двуликость спектакля – взгляд пьяных глаз или "что у трезвого на уме…" — решать публике. " — Белополяки нужны. — Сами не придут. Их надо окончательно чем-то разозлить", далее предлагается сделать это "голой попой", а "арабские народы пугануть другим местом", — искать эти слова у автора бесполезно, это достижение спектакля, желающего не столько высказаться, сколько обозначить широкий спектр вопросов.

7. Карачарово — Чухлинка

    От советского прошлого хронология движется к развалу СССР через фразу "Давай хоть что-нибудь перестроим?!" и упоминание августовского пленума, после которого, по словам Венички, "Все как-то начало распадаться и не у меня одного". Это и спектакля касается. От дня сегодняшнего в нем в конечном итоге остается "четвертинка российской", ее градус изначально высок, но ее разбавляют. Разбавляют в спектакле чистый спирт ерофеевского текста, летучий, горючий. Пусть и звучит удачное определение "бессменности" нашего руководства, пусть герой задается вопросами в перерывах между можжевеловой и тминной: "Ситуация назрела?", "Что будет теперь со мной, с нашей страной? Что скажет мне на это мировое сообщество?", но акцент в спектакле сделан на "эстетических разногласиях". Большая часть его проходит под девизом "О времена! О нравы!", — в любые времена справедливым и безопасным. Констатируют "метафизический цинизм" (см. "Василий Розанов глазами эксцентрика"), помноженный на "звериный оскал бытия" (см. "Москва—Петушки"). Ругают за единодушное ржание у ящика, музыкальные вопли, разухабистость, ругань, перестрелки, агрессию, мордобои, — клеймят душегубов, губящих свои и чужие души. Порицают молодежь, грозясь: "Дай срок – мы всю молодежь поменяем", и… не одобряют пирсинг: "Вам захотелось увидеть небо в алмазах, а алмазы–то перевелись. Ими теперь носы протыкают и даже к интимным местам прилагают. Не хотели бы себе ушки или какой другой член окольцевать? <…> Многих такой пирсинг окрыляет", — произносит в спектакле персонаж Виктора Вержбицкого неизвестно кем, но точно известно, что не Ерофеевым написанный текст. "Это уже черт знает что такое, и все эти дополнения и поправки - от дряблости воображения, от недостатков полета мысли; вот откуда эти нелепые поправки...", — мог бы ответить автор спектаклю. Своими словами.

   "Черт знает, в каком жанре я доеду до Петушков...". Жанр спектакля менялся в режиссерских интервью до и после премьеры. В них упомянут и фантастический реализм, и комедийный абсурдизм, и фантасмагория, и галлюцинаторное мышление… В программке спектакля режиссером выражено желание сделать спектакль "и эпатажным, и парадоксальным. Но главное — достаточно серьезным". Калейдоскоп цитат, реприз, дивертисментов трудно втиснуть в рамки одного жанра, потому название спектакля, выбранное кажется потому, что оно реже встречается на афишах, и стало его жанром. "Вальпургиева ночь" — языческий праздник ведьм (а потом и их изгнания), сопровождающийся магическими ритуалами, кострами и колокольными перезвонами. У Ерофеева сделан акцент на том, что из Вальпургиевой ночи выходит коммунистический Первомай, один праздник содержит сомнительные гены другого. В "Вальпургиевой ночи", как в ведьмином котле, смешались разные текстовые фрагменты, гэги, темы, времена, манеры исполнения, "трагико-комико-историко-пасторальные" фрагменты и "артисты для неопределенных сцен и неограниченных поэм". В декорации спектакля возникли длинные провода — то ли это кабель, который прокладывал в свое время Ерофеев, то ли иллюстрация к фразе Афродиты, которой нет в поэме: "Ну и лапшу ты на меня вешаешь, Ерофеев", — как бы то ни было оказывается, что этими проводами приплести к спектаклю можно решительно всё. Инсценировка чутко блюдет избранное хаотичное направление. Нелинейность повествования ни в коем случае не может служить упреком спектаклю. Но и в нелинейности должна быть своя логика. В спектакле же нарушены хронология, порядок станций, фрагментов.

8. Чухлинка — Кусково

  "С этого и началось все главное — сивуха началась вместо клико! разночинство началось, дебош и хованщина!"… Виженари арт с его спонтанностью и "трипами", (нео)сюрреализм с его иррациональными комбинациями, эксцентрика с ее пародийностью и трюкачеством, постмодернизм, психоделика, фарс, гротеск, китч, буффонада, утопия, мистерия или мистификация — приметы всех этих жанров и направлений присутствуют в спектакле. Этот ряд могло бы продолжить и слово "профанация" как невольное искажение, небрежное отношение к первоисточнику. "Ночью никто не может быть уверен в себе", а тем более Вальпургиевой ночью.  В Вальпургиеву ночь Веничке и авторам спектакля многое привиделось, а потомуони вынуждены постоянно оправдываться перед публикой за свой ассоциативно-образный монтаж/коллаж. В ход идут приписки-восклицания вроде: "Слишком уж все неправдоподобно", или "если пить не останавливаясь, может черт знает что привидится", слова автора:  "околесица", "божественная галиматья", "мысли путались и гонялись друг за другом", "вот тут я понял, что теряю рассудок" и знаменитое "трансцендентально!", которым создатели спектакля могли бы ответить на все вопросы/упреки зрителей спектакля, эпиграфом которого могло бы стать: "Вы вступили, по собственной прихоти, в сферу фатального — смиритесь и будьте терпеливы"…

     …"А мы, повторяю, займемся икотой", — к спектаклю примешиваются цирковые мотивы и у каждого из актеров обнаруживается свое цирковое амплуа. "Все балаганные паяцы, мистики, горлопаны, фокусники, невротики, звездочеты…": Сфинкс — фокусник, плюющийся то огнем, то слюной, убийцы — клоуны, ангелы — танцовщицы, Веничка – эквилибрист, с трудом удерживающий равновесие спектакля. Он же ведущий, он же исполнитель смертельного номера —  прыжка через горящий обруч. Ни страховки, ни опоры. Нет связок между номерами, что позволительно разве что в ревю или ярмарочном зрелище. Ход спектакля порой нарушается по сугубо театральным причинам, когда требуется сочинить эффектный выход и уход артиста со сцены. Выход под запрограммированные аплодисменты. Так, под аплодисменты появляются двое Митричей (Сергея Степанченко и Дмитрия Гизбрехта). "В вагоне появились дедушка и внучек" — говорит Веня и обращается к вошедшим: "Что вы тут делали, пока я в тамбуре был?", т.е. по логике текста они изначально должны сидеть в вагоне, наряду с другими менее узнаваемыми актерами-пассажирами. Инсценировка спектакля в большей мере учитывает актерские, нежели авторские интересы. Оно и понятно, ведь приглашение на главную роль актера из другого театра свидетельствует, что нет в труппе Ленкома подходящего артиста на роль Венички, как не было его в МХТ им А.П. Чехова для спектакля "Идеальный муж. Комедия" и далее по списку спектаклей Игоря Миркурбанова, актера, не имеющего дублеров. Первый акт "Вальпургиевой ночи" походит на моноспектакль, второй акт, реабилитирующий, призван заявить, что в Ленкоме тоже есть неповторимые актеры. Это заявление убедительно примером Дмитрия Гизбрехта, актера с яркой индивидуальностью, поразительной пластикой,  способностью к звукоподражанию. Занят в спектакле всегда точный и обаятельный Виктор Вержбицкий. Согласно программке, у него две роли, но на сцену он выходит, чтобы поскучать в углу в двух неприлично малых для такого артиста эпизодах. Собственно, не будь доктора-психиатра и камердинера, полное нестыковок повествование ничего бы не потеряло. Яркий пример того, как теряется (и теряет…) артист в сочиненной ради обеспечения его занятости в спектакле роли. Пример не единственный, но, пожалуй, самый обидный.

    Как бы то ни было, но цель во что бы то ни стало сочинить всем узнаваемым артистам Ленкома роли, достигнута. Если кому-то после сверки с хронометром выпало недостаточно сценического времени, то актеру дозволено дважды обыграть один и тот же пассаж (Черноус, дважды рассказывающий о любовной драме с арфисткой), а, если текста больше "не выжать", то всегда можно его красноречиво проплясать, торжественно предуведомив зрителя о своем уходе со сцены, как это делает персонаж Сергея Степанченко, объявляя "Прощаться буду", (отвоевывая для зрителя лишние мгновения своего присутствия на сцене). Только вот "Иоганн Кеплер сказал: “Всякое созвездие ни больше ни меньше как случайная компания звезд, ничего общего не имеющих ни по строению, ни по значению, ни по размерам, ни по досягаемости". Не сложился пока в спектакле ансамбль. Есть там ансамбль музыкальный, но нет актерского. Артисты в спектакле, как попутчики в электричке, кажутся случайными.

9. Кусково — Новогиреево 

  "Конституция должна гарантировать человеку право на галлюцинацию", — сохранилась фраза из записных книжек Ерофеева. Вот и в спектакле Ерофеева (персонажа и автора, ибо актер играет за двоих) посещают слуховые галлюцинации: он слышит из уст других персонажей написанный им текст. Создатели спектакля воспользовались этим правом, решив спектакль как фантазию, ведь в фантазии дозволено все. Какие же рамки в этом случае могут быть у Мастера? Каучуковые. "По мотивам произведений В.Ерофеева" здесь проезжают "насквозь и как попало", ограничив себя лишь нежеланием кого бы то ни было оскорбить до глубины души, до статьи какого-либо кодекса. Потому спектакль "внелогичен и по ту сторону всяких обязательств" (определение из пьесы "Диссиденты…"). "Вальпургиева ночь" даже не коктейль по рецепту Ерофеева, в ней не соблюдены пропорции. Это ассорти из шотов разной степени крепости. "Не очень заметно, что я расщеплен?", — беспокоился Веничка в поэме. Заметно и весьма. Целостность поэмы оказалась нарушена, а пришпиленные клочки фраз и отрывков цельного полотна не составили. Слишком много объяснений для зрителя, слишком много от/развлечений, непредусмотренных автором, предусмотрели создатели инсценировки. 

  Контрастная палитра (или политура?) образов, порой, напоминающих персонажей фильма "Город Зеро", всячески подчеркивая нереалистичность происходящего, снижает тем самым значимость и актуальность спектакля. Здесь не просто сообщают, что "любые совпадения с реальными событиями или людьми случайны", но подробно объясняют почему этой случайности не должно возникнуть. Объяснения в ассортименте: это и пограничное состояние героя, как бы задающего подобный стиль спектаклю, дескать, как шатает пьяного, так шатает и спектакль; и флер психиатрической больницы из пьесы, на который можно списать странности поведения людей, эдакое "коллективное бессознательное". И точь-в-точь по Виктору Пелевину, инсценировщики не боятся, "что найдется кто-то, кто знает отчетливо", что речь в пьесе Ерофеева шла о нормальности как о категории не клинической, но нравственной и политической (психиатрия против инакомыслящих). С ерофеевскими текстами, и это очевидно по реакции зала, большая часть аудитории не знакома. Загадочная последняя фраза поэмы "с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду" оказалась понята в спектакле буквально как диагноз склонного к суициду персонажа. 

   "Вальпургиеву ночь" начинают с выстрелов — Веничка объясняет ангелам, что он стреляется (именно так в настоящем продолженном времени) на Гагаринской площади из трех пистолетов (это фрагмент из "Василия Розанова…"). Спустя какое-то время выстрелы снова повторяются и Веничка объясняет это не обстановкой "века маленькой стрельбы и страшных мыслей", но сдвигами… В пространстве и времени, а не в своем рассудке, что не спасает его от психбольницы. Форма "сдвигов в пространстве" очень выгодна режиссеру — позволяет "и нашим, и вашим" сказать о том, что наболело. Резкую боль/фразу смягчает перемена адресата (из прошлого или настоящего) — одного всегда можно заменить на другого, ведь болезни нашей страны по большей части хронические. "Сдвигами" объясняется и "колдовское" время спектакля, его часы, идущие в обратную сторону. На экранах, висящих над сценой, мелькают изображения планет, на сцене ждут полнолуния (как оправдания всем "чудесам" и чудачествам постановки). Вертится Земля, горит Солнце, их сменяют Луны — одна глядит с большого экрана, другая составлена из четырех маленьких. Светила не светят, но Веничка обращается к созвездиям: "Вы благосклонны ко мне?" в манере "Ты меня уважаешь?" и созвездия голосами забулдыг отвечают: "Благосклонны"; изображения же планет на экранах "разъедаются" тьмой, потому что "нечего требовать света за окном, если за окном тьма". 

10.08.2012 00:00

MUST SEE!

cache/resized/43789f3a47b6ca3c1539f0efc59748c4.jpg
Не успели закончить свою работу форумы в Москве, Прихоперье, Самаре, Санкт-Петербурге, Ярославле, а уже можно начинать ...
cache/resized/11b0a14f42d3ad3478c6d777f401c0a0.jpg
С 1 по 10 октября 2017 года Театральный центр СТД РФ "На Страстном" и Союз театральных деятелей России в ...
cache/resized/e13d8737fd6acb69eaa5c825af687fb2.jpg
 7 сентября 2017 г. московский «Театр Луны» под руководством Сергея Проханова откроет юбилейный, 25-й ...
cache/resized/c124bc7c633c644db9dc8f2f26797e7d.jpg
В августе театральная жизнь Москвы еще пребывает в затишье. Кто-то только ушел на отдых, у кого-то гастрольные ...
cache/resized/c11199f8ff0276ef6614715f4d9c0169.jpg
Ходят слухи, что "без театра мы все умрем". Дабы не дать любителям театра исчезнуть столь бесславно, музеи придумывают ...
3a9f6b4e
9c7ec26b
ca984335389adc3f