Версия для печати

Память сердца. Эпизод 1

Чем короче спектакли Константина Богомолова, тем длиннее тексты о них. Предлагаем Вашему вниманию рецензию-сериал на спектакль МХТ им. А.П. Чехова "Юбилей ювелира".

   За "Юбилеем ювелира" на афише МХТ им. А.П. Чехова зрители высматривают юбилей Олега Павловича Табакова. Нынешний год для него, действительно, юбилейный, и спектакль "по случаю" не мог не появиться в репертуаре руководимого, воскрешенного, выведенного им на новую высоту театра. "Юбилейные" спектакли обыкновенно носят оттенок бенефисности и  неунывающего оптимизма, чеховского "Юбилея" с налетом геронтологии — "пышного природы увяданья". Юбиляры кокетничают возрастом, гордятся им, как главным достижением, демонстрируют чудеса омоложения под аккомпанемент "Главное ребята — сердцем не стареть". В текстах о таких "датских" премьерах слова о юбилярах заменяют рассказ о спектакле, функция которого в таких случаях вспомогательная, как у костюма — юбиляру в "чем-то" надо выйти на сцену…  Исключений за долгие годы лишь два: "Соло для часов с боем" Освальда Заградника и "Дальше — тишина…" по сценарию Виньи Дельмар. Уточнять актерские составы этих спектаклей — лишнее, составы обеих постановок останутся неизменными во веки веков; кто бы ни осмелился на повтор, затмить их не удастся. Ни актеров, ни спектакли. Именно спектакли, а не "декорации юбилеев". Таких спектаклей боятся, за ними слава "последних выходов на сцену"…

6

   У Олега Табакова никогда не было недостатка в ролях, и прибавляющиеся годы, хотя и сокращают число выходов на сцену, но не отменяют их: Табаков играет на сцене МХТ ежемесячно. Пьесу "Юбилей ювелира" английской актрисы и драматурга Николы МакОлифф, ювелирно переведенную Ольгой Варшавер и Татьяной Тульчинской, Олег Павлович выбрал сам. Как и режиссера Константина Богомолова  — "Дорогой бриллиант дорогой и оправы требует. И хорошего ювелира". Именно в спектаклях Богомолова "Год, когда я не родился" и "Чайка" актер-бриллиант Табаков засверкал новыми гранями, приобрел отличную от привычной манеру держать себя на сцене, отказавшись (почти) от фирменного лукавого обаяния, от собственных завоеваний таланта и опыта.  Речь не о штампах, не об игре "на публику", но о попытке преодолеть неизменные приветственные аплодисменты зрителей (кстати, на первом прогоне режиссер убедительно просил публику не встречать актеров аплодисментами, это мешает им; да и вообще это дурной тон, но об этом режиссер тактично умолчал), заставить их воспринимать не имя артиста, но имя персонажа, выходящего на сцену. Не перелистывать страницы прошлых ролей-побед, не эксплуатировать зрительскую память о них  (а зритель любого возраста, на вопрос о Табакове, не станет переспрашивать, а, не задумываясь, назовет, свой хит-парад его ролей, потому что Олег Табаков — национальное достояние), но начать новую главу убедил молодой режиссер пожилого артиста. Главу очередную, не заключительную.

2

   Для "Юбилея ювелира" артист Табаков еще молод, как и для собственного предстоящего юбилея. Перед актером маячит восьмидесятилетие, персонаж пьесы Морис Ходжер (автор играет с фамилией персонажа: Hodger напоминает "codger" —  досл. "чудаковатый старикашка") мечтает дожить до девяностолетнего юбилея. Шестьдесят лет мечтает дожить. Со дня встречи, которую может подтвердить (а была ли?) только повторный визит. Именно встречи, а не юбилейных торжеств ждет персонаж пьесы.  Но, когда до заветной даты остается два месяца, врачи объявляют ему, что дни его сочтены. Счет скупой — на недели. Время, сулящее бесконечность, вдруг начинает обратный отсчет, истекая… Рак выполз на финишную прямую. "Терминальная стадия срака", — горько шутит над собой пациент.

    На сцене — вытянутая комната-футляр. Белые стены — четыре двери (одна балконная), вешалка при входе, большое окно, стол, стулья, кресло, телефон, тумба с телевизором, журнал (для чтения в туалете), прикроватная тумбочка, кровать. За рамками комнаты, по бокам сцены две камеры, еще две — "за окном" и в центре зрительного зала, напротив сцены. За камеры, и это традиционно для спектаклей Богомолова, ответственны Артем и Владимир Панчики, незаметно, в черных свитерах как дзанни, перемещающиеся по залу. Изображение с камер проецируется на четыре больших экрана (каждый составлен из четырех экранов меньшего размера). Панель с ними то нависает над сценой, то опускается вниз, заслоняя ее.  Деталей обстановки, интерьера  никаких. Только портрет на стене. Портрет английской королевы елизаветы II, как выяснится. Но это не деталь, а незримый персонаж спектакля. Пьесой предусмотрена "скромная, тесная от мебели и вещей гостиная", более чем скромную декорацию спектакля, созданную неизменным соавтором-соратником режиссера Ларисой Ломакиной, театральной условностью, однако, не назовешь. В этой опустевшей комнате не живут, доживают. Сюда переехали, потому что прежнее жилье оказалось не по средствам. Но новоселы умеют во всем разглядеть "хорошее", например, близость кладбища… Здесь белые обои отдают больничной палатой, а низкие потолки нависают как крышка гроба.  Здесь хорошая акустика, гулкая тишина оглушает. Здесь веет холодом не из окна.  Из-за долгов, сгоревших в банках сбережений, кризиса, счетов за оплату лечения здесь осталось только самое необходимое, все ценное  продано. Осталось бесценное…

1

   За столом на четверых — трое. Точно по ремаркам пьесы: Морис (Олег Табаков), — "щеголеват и обаятелен", его жена Хелена (Наталья Тенякова), — "наряжена и накрашена. Одежда поношенная, но хорошего качества", и Кэти (Дарья Мороз) "неопределенного возраста. В малопримечательном нечто. Она вообще малопримечательна". Говорят о пустяках, но молчание их говорит о большем. Собственно, первое слово здесь не за актерами, а за режиссером. Богомолов оттолкнулся от реплики Мориса из пьесы "Сейчас придет Кэти — и начнется. Начало конца", переписав, заострив ее. Титры открывают спектакль. Одна за другой появляющиеся фразы: [Начало.] [Начало конца.] [Начало конца начинается.]. Главным в этих первоначальных титрах служит не игра слов, не нарастание смыслов путем прибавления уточняющих слов, а знак препинания. Точка в них символизирует конец не предложения, но жизни персонажа. В последующих титрах не всегда будет соблюдена пунктуация, заглавные буквы станут строчными, появятся словоповторы... У филолога Богомолова не бывает случайностей в текстах и спектаклях и "Юбилей ювелира" не исключение. "Начало с точкой" — это то, о чем умалчивают сидящие за столом, и то, о чем открыто говорит Морис, — смерть.  Она поселилась в этой комнате до того, как в нее допустили зрителей. Публика смеется игре слов. Смешки вообще довольно часто раздаются на этом спектакле с горьким юмором гробовщика. От них не по себе.  Но пьеса достойно на них отвечает: "— Она у нас только пару часов, а уже шутки мои понимает. — Тогда почему не смеется? — Я сказал "понимает". Но ближе к концу спектакля  и смешливые что-то начинают понимать. Впрочем, смех здесь быть может сопротивление слезам? Но сопротивление бесполезно.

   Крупные планы персонажей (каждый на отдельном экране), дополнены  ракурсом-взглядом на комнату из окна.  Взгляд со стороны, любопытный, праздный, безразличный, или взгляд Всевидящего… Как бы то ни было, беда сюда заглянула.  ее присутствие зрители, не знакомые с пьесой, ощущают мгновенно. Это присутствие подтверждается титром [Месяц тому назад. Больница.] и сценой-флешбеком (Богомолов "сбил" плавное поступательное повествование пьесы, из многословных реплик сочинил целостные эпизоды). Титр задает время, место действия, настроение. Никаких затемнений, перемен декораций, пауз — один эпизод "прорывается" из другого. На сцену выходит врач, садится за теперь уже не обеденный, но кабинетный стол и сообщает диагноз. Сидевшая на его месте Кэти при этом просто отходит к стене, наблюдая за происходящим. В спектакле Константина Богомолова "Мой папа Агамемнон" над пустой комнатой, напоминающей ту, что выстроена на сцене МХТ, загорался на экране титр "Врач сообщает матери, что ее дочери пора умирать", в "Юбилее ювелира" диагноз озвучивают. В одном из премьерных спектаклей роли врача исполнил режиссер. Это кажется неслучайным. Табаков-"врач" (доктор Дорн в "Чайке") на этой сцене утверждал, что уже в шестьдесят лет не лечатся, да и "по законам природы всякая жизнь должна иметь конец", и вот Табакову-"пациенту" сообщают о конце его жизни. Так же бесстрастно и буднично. "— Сколько мне осталось? — Трудно сказать"… Это всегда трудно сказать, вынести приговор больному.  И звучит [месяц тому назад], что месяца вперед уже не будет. Ювелиру сообщают о россыпи метастазов — "от яиц до самых до извилин" (на мотив "От Москвы до самых до окраин" напевает не теряющий выдержки пациент). На всех четырех экранах выведен крупный план Табакова на фоне окна, за которым мрак — граница между жизнью и смертью. Крупный план внезапно одинокого человека, оставшегося наедине с приглашением на собственные похороны. Крупный план врача здесь не нужен. Он только вестник. Врач уходит, а режиссер продолжает операцию.

Продолжение следует…

Эмилия Деменцова

Фото Екатерины Цветковой

28.03.2015 00:00

Похожие материалы (по тегу)