РЕМАРКИ
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера. В.Гюго
В искусстве отражается невыразимое. И.В. Гете
Театральные слезы отучают от житейских. В.Ключевский
Театрон - скамьи для публики в древнегреческих амфитеатрах.
"Хороший спектакль объединяет. Плохой обсуждается". Д.Калинин
Найди свой театр, а мы поможем!
×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 42

Слова, слова, слова

В начале было слово. Даже там, где все начинается с вешалки. Слово за слово, век за веком и театр онемел. "Нынче любят бессловесных" из театральной пьесы перенеслось на театр, в котором литературу научились хорошо танцевать, "пантомировать", играть со слов режиссера без слов автора.

 Говорим от рождения, "благоприобретая" занятия танцами и игрой на музыкальных инструментах, но не у всех слова звучат и вытанцовываются. И актеры, увы, часто напоминают об этом. И не в сценической речи, которую впору ставить в один ряд с мертвыми языками дело. "Слово есть поступок" , — писал Л.Н.Толстой и не всякий не то, что осмеливается, способен его произнести. Читать с выражением учат в школе, с самовыражением в училище, но в обоих случаях нужно что-то для выражения иметь. Что-то помимо текста, иначе все  мимо. В театре даже живое слово автора может погибнуть от неверного употребления. Или от чрезмерного. Из чьих уст, да в чьи уши. И беда, если из пустого в порожнее…

     … В режиссерской мастерской Центра им Мейерхольда под руководством Виктора Рыжакова режиссер Вячеслав Чеботарь совершил закономерный переход от "Однажды мы все будем счастливы" до "Иллюзий".  Первый спектакль, заслуживший внимание публики и премии, сподвиг режиссера развить свой "дословный" метод работы с пьесами. На этот раз в основе спектакля - одноименная пьеса Ивана Вырыпаева. Собственно, свои произведения драматург всегда называет текстами, разумея под этим повышенное внимание к каждому слову. Вырыпаев — словотворец, хотя за ним не значится новых словообразований. Лексика его проста, доступна, но "сложное понятней им", а потому тексты Вырыпаева невозможно ни объяснить, ни пересказать. С русского на русский теряет в переводе. Тексты Вырыпаева нужно обязательно читать вслух, они звучат, вырывают то ли из горла, то ли из сердца ритм, с которого невозможно сбиться. Текст звучит не по нотам, потому что в нотах обязательно есть ключи и знаки, у Вырыпаева иной раз нет и знаков препинания. Слово льется свободно, и даже если в конце его неминуемо ждет точка, то это не конец, а просто возможность глотнуть воздух или выдохнуть. 

     Текст "Иллюзий" стал основой для "театра текста" Вячеслава Чеботаря. Режиссер не отталкивается от текста и не отталкивает его, но им одним ограничивается. И в этом самоограничении в словах, ему, актрисам и зрителям более чем вольготно.  В черном пространстве зала не видны границы, нет ни сцены, ни подъема, ни взгляда на публику сверху вниз.  "Границы" слышны — две актрисы, играющие этот спектакль, каждый раз приезжают в Москву из Молдовы. Инна Сурду и Стелла Лупан играют не по-русски, а на русском. Это принципиальное решение режиссера. В слова, произнесенные с акцентом, зрители вслушиваются, слова эти звучат иначе, не привычно, а значит по-новому. Звучит здесь каждое слово, дикция у актрис прекрасная, но интонация их для носителей языка чужда. Ломая привычный строй предложений, темп и ритм речи, режиссер заставляет зрителей слушать и слышать. Речевые конструкции, которые мы твердим изо дня в день, точно следуя какому-то безусловному рефлексу, вдруг обретают в спектакле не новый, а просто смысл.

     "Иллюзии" начинаются с эпиграфа из одноименной пьесы Пьера Корнеля. Только слова отца французской трагедии о  существах "не отличимых от созданных из плоти" напоминают об иллюзии театра. Режиссер, которого вернее назвать человеком слова, с первых секунд разрушает всякие иллюзии зрителей относительно театральности происходящего. Актрисы в повседневной одежде играют "руки в брюки", бесстрастно читая текст. Свет статичен, декораций нет, только реквизит в виде двух стульев, двух бутылок воды, аккордеона и воздушного шарика. Если первые три предмета сугубо технические, помогающие актрисам, то шарик опытными зрителями принимается за тот самый символ иллюзий, вынесенных в название пьесы.  В финале "читки", так настраивает себя бывалая публика, шарик непременно лопнет как воздушный замок, надежды или мечты.  Но, благо, для публики уготовано ее место и оно не на сцене. Внешняя простота окажется обманчивой — в этом-то и есть иллюзия театра. Простое в финале назовут оригинальным, в значении подлинном.

         Пьеса Ивана Вырыпаева посвящена самой большой иллюзии — любви. Ей посвящены тома и формулы, а приметы записаны в качестве симптомов психической болезни, имеющей международный шифр. Действующие лица — два мужчины и две женщины (пара актрис играет две супружеские пары). Если тема любовного треугольника раскрыта в мировой словесности, то любовный квадрат, в котором все то ли любят, то ли думают, что любят, то ли не любят вовсе, оказывается фигурой посложнее. Пересказать сюжет, состоящий из монологов-откровений и неожиданных воспоминаний, нечестно по отношению к зрителю: для его пересказа все жанры хороши. Здесь и трагическое заронилось, и комическое закралось (автором текст обозначен как комедия, но после А.Чехова этим никого не удивишь), и водевильное притаилось, и "трагико-комико-историко-пасторальное" пригрелось. Стоит сказать только, что романтический (про любовь ведь) спектакль повествует не о сиюминутной, а о проверенной временем любви персонажей, которые знают друг друга более пятидесяти лет. Об этом сообщается в самом начале пьесы и быстро забывается зрителями, ибо эта запутанная история в конечном итоге оказывается мало привязанной к ним. Пусть герои в летах, но текст без возраста, нет его и у слов, исчезающих и возрождающихся, нет и у любви, не устаревающей. Начальная ремарка драматурга о том, что исполнители "вышли только для того, чтобы рассказать зрителям истории двух супружеских пар" становится ключевой для спектакля. Его суть в  самой сути истории, наматывающей круги вокруг предсмертного открытия одного из героев – "настоящая любовь может быть только взаимной". В пьесе и спектакле по ней каждое слово этого открытия будет подтверждено и опровергнуто. Неизменными будут лишь обстоятельства на пороге смерти.

        "Здравствуйте!" обращаются актрисы к зрителям, но это приветствие отлично от того, что они слышали при входе в театр, в гардеробе, у двери в зал. Это "здравствуйте" уже в другом статусе, оно реплика, которую третьи лица произносят от первого лица. Робко начинают свой рассказ актрисы. Как бы не хотелось подкрепить слово жестом — не могут: руки спрятаны в карманы. Режиссер демонстрирует: слово не нуждается в поддержке ни жеста, ни действия, оно самодостаточно.

       А вот Вс.Мейерхольд писал: "В драме слово — не достаточно сильное орудие, чтобы выявить внутренний диалог. И не правда ли, если бы слово было единственным орудием, выявляющим сущность трагедии, на сцене могли бы играть все. Произносить слова, даже хорошо произносить их, еще не значит — сказать. Появилась необходимость искать новые средства выразить недосказанное, выявить скрытое".

Вячеслав Чеботарь Мастера не опровергает, а словно бы вступает в диалог, ищет те самые "средства выразить недосказанное". Тут-то и начинается "словоблудие": слова блуждают от актрисы к актрисе, монологи дробятся, фразы рвутся, а декламация переходит в акапелло. Словоповторы переходят в чтение каноном, как в полифонии, когда одна начинает, а другая подхватывает. Так и в тексте Вырыпаева оброненное слово, возникнув однажды, переходит в рефрен, слово за слово, один мотив цепляет другой,  цепляя и зрителя-слушателя. Это, конечно, не аудио-театр, хотя и тянет иной раз закрыть глаза и просто слушать как актрисы звукоподражают, дублируют друг друга, имитируют эхо, мычат, шепелявят, "бекают" и "мекают" на все лады, гундосят, меняют тембр  и темп речи, тянут гласные и местоимения, то тонко голосят, подражая морзянке, то кричат, словно вбивая каждое слово, передразнивая друг друга. Нет здесь ни слова в простоте, но все слова - просты. Ими здесь владеют и распоряжаются, словно бы ставя эксперимент можно ли слово подчинить, укротить, лишить смысла, ведь слова в жизни обесценены, и,  пожалуй, только в театре и остаются не пустым звуком.

       "Слово высказанное есть ложь", а "Жесты, позы, взгляды, молчание определяют истину взаимоотношений людей" — так сталкивается жизнь и театр в одних "Иллюзиях".  В спектакле умеют промолчать, и речь не об умении держать паузу. Авторские паузы из ремарок соблюдают строго — их произносят. Пауза — это слово, а не время в тишине. Этим словом ("пауза") в нужных местах прерывают, а. вернее, продолжают свою речь актрисы. В паузе нет ни действия, ни бездействия, она звучит. Есть в спектакле и перерыв для актеров, он так и называется: "Небольшой перерыв, чтобы попить воды".

       Музыкой текста, идущей не от него, но той, на которую наложил текст режиссер (вернее звукорежиссер) можно заслушаться. Тут-то и ловишь себя на мысли, что интонация оказывается иной раз важнее самого слова. Разве не интонации остаются от людей, от актеров особенно в нашей памяти? "Но и дальнейшее наше существование не-о-бес-пе-че-но!", — раз услышанное в исполнении Алексея Грибова никогда не забудется, или "Не мелочись, Нааденька" Юрия Яковлева, разве скажешь теперь иначе? Не в реплике суть, в произнесении. Но искажает ли произнесение эту суть  пытаются понять "иллюзионисты" в спектакле. В самокопаниях персонажей пьесы несложно докопаться до себя (впрочем, до себя  всегда сложно), так и слова здесь "раздевают" до первоначальных смыслов. Раздеваются и актрисы: под джинсами и куртками оказываются вечерние платья — первое "внешнее" впечатление, как и все в этом спектакле, оказывается иллюзорным.

       Выразительность слова как бы спорит здесь с выразительностью его произнесения. В какой-то момент, кажется, что важно здесь не то, что отчетливо и по нескольку раз произносится актрисами, а как раз то, что проскальзывает, как мгновение, которое нельзя остановить. Не случайно режиссер дополнил текст "Иллюзий" отрывком Вырыпаева из киноальманаха "Короткое замыкание". В отрывке - про вечный конфликт "понимать" и "ощущать", автор настаивает на втором, режиссер же стремится к гармонии. Словесное уравновешивается музыкальным, музыка слов - музыкой. Да и какая история любви без музыки? "Summertime"  Джорджа Гершвина,"À Paris" Ива Монтана,  "Strangers in the Night" Френка Синатры и "I Will Always Love You" Уитни Хьюстон поют под аккордеон актрисы. Приятная музыкальная пауза оборачивается очередной иллюзией — если в языке возможна инверсия, если интонация меняет суть слов, то меняет ли музыка суть  положенных на нее слов? Полный отчаяния текст "Lonely I am so lonely/ I have nobody / For my own" накладывается на французское кружево музыки Монтана. "Кого же слушать мне?". Рассыпанные по спектаклю "диссонансы": слова и его произнесения, музыки и текста, черного и белого, платьев и босых ног актрис, — оказываются необходимым условием гармонии.

"Слова, слова, слова", но спектакль в них не уходит. Текст порой походит на тифлокомментарий, который используется, чтобы пересказать визуальный ряд слепым. История то ли "о странностях любви", то ли "о свойствах страсти", в которой нашлось место и закатам, и Парижу, и шуткам, и даже инопланетянам, дает свое определение любви – "это такая вещь, которую трудно обрести, но очень легко потерять". "Любовь — это такая вещь"  —  эта "сортировка" не озадачит персонажей. Здесь все "вещи" названы своими именами. "Разве розовая линия над горизонтом, это вещь, Сандра?, — скептически спросил Денни.  —  Да это вещь, — ответила Сандра". Конец цитаты.

В "Иллюзии" Корнеля умершие персонажи оживали, а все их перипетии оказывались театральной пьесой в пьесе. В "Иллюзиях" Вырыпаева рассказ "с чужих слов" оборачивается вполне жизненной историей любви. Историей законченной,  а, как говорит М.М.Жванецкий, "концов счастливых не бывает". И снова захочется предаваться иллюзиям, которые предают. И вновь трудно будет держать свое слово, держась за чужие слова. И "к слову сказать" напоследок уже ничего не удастся. Шарик не лопнет, его сдуют: ни звука, ни следа — ничего не останется. Никаких иллюзий.

Через весь спектакль проходит отчаянный вопрос: "Ведь должно же быть хоть какое-то постоянство в этом переменчивом космосе?". Одна из его героинь исписывает этой фразой последний лист своего последнего письма. Так героиня Ренаты Литвиновой в фильме "Богиня. Как я полюбила" исписала свое предсмертное письмо ответом "и это было только одно слово – любовь". У Вырыпаева свой ответ, куда более убедительный. В "Иллюзиях" главной иллюзией стала жизнь героев, проходящая без пауз. В ней самой и в том как она проходила, и была сокрыта вся иллюзорность. Впрочем, не была, а есть, ведь не одних своих персонажей касается пьеса. Жизнь проходит "...И, значит, остались только иллюзия и дорога", и нет иного постоянства в жизни кроме смерти. "В общем, все умерли", и только меха аккордеона будут еще некоторое время вздыхать как аппарат искусственного дыхания. От "здравствуйте" до "до свидания" пройдет свой путь спектакль, но в нем будет еще один финал ни автором, ни режиссером не прописанный, – аплодисменты.

Слово дает

Эмилия Деменцова

Фото Алексея Литарова, Metrue Gornets, 

Никиты Калашникова, Максима Челак

06.12.2013 00:00

MUST SEE!

PSX 20180531 234952
  БЭНКСИ: ГЕНИЙ ИЛИ ВАНДАЛ?Решаешь ты!Центральный Дом художника02.06.2018 – 02.09.2018 "Люди либо любят ...
3a9f6b4e
9c7ec26b
ca984335389adc3f