РЕМАРКИ
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера. В.Гюго
В искусстве отражается невыразимое. И.В. Гете
Театральные слезы отучают от житейских. В.Ключевский
Театрон - скамьи для публики в древнегреческих амфитеатрах.
"Хороший спектакль объединяет. Плохой обсуждается". Д.Калинин
Найди свой театр, а мы поможем!
×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 42

Слова, слова, слова

В начале было слово. Даже там, где все начинается с вешалки. Слово за слово, век за веком и театр онемел. "Нынче любят бессловесных" из театральной пьесы перенеслось на театр, в котором литературу научились хорошо танцевать, "пантомировать", играть со слов режиссера без слов автора.

 Говорим от рождения, "благоприобретая" занятия танцами и игрой на музыкальных инструментах, но не у всех слова звучат и вытанцовываются. И актеры, увы, часто напоминают об этом. И не в сценической речи, которую впору ставить в один ряд с мертвыми языками дело. "Слово есть поступок" , — писал Л.Н.Толстой и не всякий не то, что осмеливается, способен его произнести. Читать с выражением учат в школе, с самовыражением в училище, но в обоих случаях нужно что-то для выражения иметь. Что-то помимо текста, иначе все  мимо. В театре даже живое слово автора может погибнуть от неверного употребления. Или от чрезмерного. Из чьих уст, да в чьи уши. И беда, если из пустого в порожнее…

     … В режиссерской мастерской Центра им Мейерхольда под руководством Виктора Рыжакова режиссер Вячеслав Чеботарь совершил закономерный переход от "Однажды мы все будем счастливы" до "Иллюзий".  Первый спектакль, заслуживший внимание публики и премии, сподвиг режиссера развить свой "дословный" метод работы с пьесами. На этот раз в основе спектакля - одноименная пьеса Ивана Вырыпаева. Собственно, свои произведения драматург всегда называет текстами, разумея под этим повышенное внимание к каждому слову. Вырыпаев — словотворец, хотя за ним не значится новых словообразований. Лексика его проста, доступна, но "сложное понятней им", а потому тексты Вырыпаева невозможно ни объяснить, ни пересказать. С русского на русский теряет в переводе. Тексты Вырыпаева нужно обязательно читать вслух, они звучат, вырывают то ли из горла, то ли из сердца ритм, с которого невозможно сбиться. Текст звучит не по нотам, потому что в нотах обязательно есть ключи и знаки, у Вырыпаева иной раз нет и знаков препинания. Слово льется свободно, и даже если в конце его неминуемо ждет точка, то это не конец, а просто возможность глотнуть воздух или выдохнуть. 

     Текст "Иллюзий" стал основой для "театра текста" Вячеслава Чеботаря. Режиссер не отталкивается от текста и не отталкивает его, но им одним ограничивается. И в этом самоограничении в словах, ему, актрисам и зрителям более чем вольготно.  В черном пространстве зала не видны границы, нет ни сцены, ни подъема, ни взгляда на публику сверху вниз.  "Границы" слышны — две актрисы, играющие этот спектакль, каждый раз приезжают в Москву из Молдовы. Инна Сурду и Стелла Лупан играют не по-русски, а на русском. Это принципиальное решение режиссера. В слова, произнесенные с акцентом, зрители вслушиваются, слова эти звучат иначе, не привычно, а значит по-новому. Звучит здесь каждое слово, дикция у актрис прекрасная, но интонация их для носителей языка чужда. Ломая привычный строй предложений, темп и ритм речи, режиссер заставляет зрителей слушать и слышать. Речевые конструкции, которые мы твердим изо дня в день, точно следуя какому-то безусловному рефлексу, вдруг обретают в спектакле не новый, а просто смысл.

     "Иллюзии" начинаются с эпиграфа из одноименной пьесы Пьера Корнеля. Только слова отца французской трагедии о  существах "не отличимых от созданных из плоти" напоминают об иллюзии театра. Режиссер, которого вернее назвать человеком слова, с первых секунд разрушает всякие иллюзии зрителей относительно театральности происходящего. Актрисы в повседневной одежде играют "руки в брюки", бесстрастно читая текст. Свет статичен, декораций нет, только реквизит в виде двух стульев, двух бутылок воды, аккордеона и воздушного шарика. Если первые три предмета сугубо технические, помогающие актрисам, то шарик опытными зрителями принимается за тот самый символ иллюзий, вынесенных в название пьесы.  В финале "читки", так настраивает себя бывалая публика, шарик непременно лопнет как воздушный замок, надежды или мечты.  Но, благо, для публики уготовано ее место и оно не на сцене. Внешняя простота окажется обманчивой — в этом-то и есть иллюзия театра. Простое в финале назовут оригинальным, в значении подлинном.

         Пьеса Ивана Вырыпаева посвящена самой большой иллюзии — любви. Ей посвящены тома и формулы, а приметы записаны в качестве симптомов психической болезни, имеющей международный шифр. Действующие лица — два мужчины и две женщины (пара актрис играет две супружеские пары). Если тема любовного треугольника раскрыта в мировой словесности, то любовный квадрат, в котором все то ли любят, то ли думают, что любят, то ли не любят вовсе, оказывается фигурой посложнее. Пересказать сюжет, состоящий из монологов-откровений и неожиданных воспоминаний, нечестно по отношению к зрителю: для его пересказа все жанры хороши. Здесь и трагическое заронилось, и комическое закралось (автором текст обозначен как комедия, но после А.Чехова этим никого не удивишь), и водевильное притаилось, и "трагико-комико-историко-пасторальное" пригрелось. Стоит сказать только, что романтический (про любовь ведь) спектакль повествует не о сиюминутной, а о проверенной временем любви персонажей, которые знают друг друга более пятидесяти лет. Об этом сообщается в самом начале пьесы и быстро забывается зрителями, ибо эта запутанная история в конечном итоге оказывается мало привязанной к ним. Пусть герои в летах, но текст без возраста, нет его и у слов, исчезающих и возрождающихся, нет и у любви, не устаревающей. Начальная ремарка драматурга о том, что исполнители "вышли только для того, чтобы рассказать зрителям истории двух супружеских пар" становится ключевой для спектакля. Его суть в  самой сути истории, наматывающей круги вокруг предсмертного открытия одного из героев – "настоящая любовь может быть только взаимной". В пьесе и спектакле по ней каждое слово этого открытия будет подтверждено и опровергнуто. Неизменными будут лишь обстоятельства на пороге смерти.

        "Здравствуйте!" обращаются актрисы к зрителям, но это приветствие отлично от того, что они слышали при входе в театр, в гардеробе, у двери в зал. Это "здравствуйте" уже в другом статусе, оно реплика, которую третьи лица произносят от первого лица. Робко начинают свой рассказ актрисы. Как бы не хотелось подкрепить слово жестом — не могут: руки спрятаны в карманы. Режиссер демонстрирует: слово не нуждается в поддержке ни жеста, ни действия, оно самодостаточно.

       А вот Вс.Мейерхольд писал: "В драме слово — не достаточно сильное орудие, чтобы выявить внутренний диалог. И не правда ли, если бы слово было единственным орудием, выявляющим сущность трагедии, на сцене могли бы играть все. Произносить слова, даже хорошо произносить их, еще не значит — сказать. Появилась необходимость искать новые средства выразить недосказанное, выявить скрытое".

Вячеслав Чеботарь Мастера не опровергает, а словно бы вступает в диалог, ищет те самые "средства выразить недосказанное". Тут-то и начинается "словоблудие": слова блуждают от актрисы к актрисе, монологи дробятся, фразы рвутся, а декламация переходит в акапелло. Словоповторы переходят в чтение каноном, как в полифонии, когда одна начинает, а другая подхватывает. Так и в тексте Вырыпаева оброненное слово, возникнув однажды, переходит в рефрен, слово за слово, один мотив цепляет другой,  цепляя и зрителя-слушателя. Это, конечно, не аудио-театр, хотя и тянет иной раз закрыть глаза и просто слушать как актрисы звукоподражают, дублируют друг друга, имитируют эхо, мычат, шепелявят, "бекают" и "мекают" на все лады, гундосят, меняют тембр  и темп речи, тянут гласные и местоимения, то тонко голосят, подражая морзянке, то кричат, словно вбивая каждое слово, передразнивая друг друга. Нет здесь ни слова в простоте, но все слова - просты. Ими здесь владеют и распоряжаются, словно бы ставя эксперимент можно ли слово подчинить, укротить, лишить смысла, ведь слова в жизни обесценены, и,  пожалуй, только в театре и остаются не пустым звуком.

       "Слово высказанное есть ложь", а "Жесты, позы, взгляды, молчание определяют истину взаимоотношений людей" — так сталкивается жизнь и театр в одних "Иллюзиях".  В спектакле умеют промолчать, и речь не об умении держать паузу. Авторские паузы из ремарок соблюдают строго — их произносят. Пауза — это слово, а не время в тишине. Этим словом ("пауза") в нужных местах прерывают, а. вернее, продолжают свою речь актрисы. В паузе нет ни действия, ни бездействия, она звучит. Есть в спектакле и перерыв для актеров, он так и называется: "Небольшой перерыв, чтобы попить воды".

       Музыкой текста, идущей не от него, но той, на которую наложил текст режиссер (вернее звукорежиссер) можно заслушаться. Тут-то и ловишь себя на мысли, что интонация оказывается иной раз важнее самого слова. Разве не интонации остаются от людей, от актеров особенно в нашей памяти? "Но и дальнейшее наше существование не-о-бес-пе-че-но!", — раз услышанное в исполнении Алексея Грибова никогда не забудется, или "Не мелочись, Нааденька" Юрия Яковлева, разве скажешь теперь иначе? Не в реплике суть, в произнесении. Но искажает ли произнесение эту суть  пытаются понять "иллюзионисты" в спектакле. В самокопаниях персонажей пьесы несложно докопаться до себя (впрочем, до себя  всегда сложно), так и слова здесь "раздевают" до первоначальных смыслов. Раздеваются и актрисы: под джинсами и куртками оказываются вечерние платья — первое "внешнее" впечатление, как и все в этом спектакле, оказывается иллюзорным.

       Выразительность слова как бы спорит здесь с выразительностью его произнесения. В какой-то момент, кажется, что важно здесь не то, что отчетливо и по нескольку раз произносится актрисами, а как раз то, что проскальзывает, как мгновение, которое нельзя остановить. Не случайно режиссер дополнил текст "Иллюзий" отрывком Вырыпаева из киноальманаха "Короткое замыкание". В отрывке - про вечный конфликт "понимать" и "ощущать", автор настаивает на втором, режиссер же стремится к гармонии. Словесное уравновешивается музыкальным, музыка слов - музыкой. Да и какая история любви без музыки? "Summertime"  Джорджа Гершвина,"À Paris" Ива Монтана,  "Strangers in the Night" Френка Синатры и "I Will Always Love You" Уитни Хьюстон поют под аккордеон актрисы. Приятная музыкальная пауза оборачивается очередной иллюзией — если в языке возможна инверсия, если интонация меняет суть слов, то меняет ли музыка суть  положенных на нее слов? Полный отчаяния текст "Lonely I am so lonely/ I have nobody / For my own" накладывается на французское кружево музыки Монтана. "Кого же слушать мне?". Рассыпанные по спектаклю "диссонансы": слова и его произнесения, музыки и текста, черного и белого, платьев и босых ног актрис, — оказываются необходимым условием гармонии.

"Слова, слова, слова", но спектакль в них не уходит. Текст порой походит на тифлокомментарий, который используется, чтобы пересказать визуальный ряд слепым. История то ли "о странностях любви", то ли "о свойствах страсти", в которой нашлось место и закатам, и Парижу, и шуткам, и даже инопланетянам, дает свое определение любви – "это такая вещь, которую трудно обрести, но очень легко потерять". "Любовь — это такая вещь"  —  эта "сортировка" не озадачит персонажей. Здесь все "вещи" названы своими именами. "Разве розовая линия над горизонтом, это вещь, Сандра?, — скептически спросил Денни.  —  Да это вещь, — ответила Сандра". Конец цитаты.

В "Иллюзии" Корнеля умершие персонажи оживали, а все их перипетии оказывались театральной пьесой в пьесе. В "Иллюзиях" Вырыпаева рассказ "с чужих слов" оборачивается вполне жизненной историей любви. Историей законченной,  а, как говорит М.М.Жванецкий, "концов счастливых не бывает". И снова захочется предаваться иллюзиям, которые предают. И вновь трудно будет держать свое слово, держась за чужие слова. И "к слову сказать" напоследок уже ничего не удастся. Шарик не лопнет, его сдуют: ни звука, ни следа — ничего не останется. Никаких иллюзий.

Через весь спектакль проходит отчаянный вопрос: "Ведь должно же быть хоть какое-то постоянство в этом переменчивом космосе?". Одна из его героинь исписывает этой фразой последний лист своего последнего письма. Так героиня Ренаты Литвиновой в фильме "Богиня. Как я полюбила" исписала свое предсмертное письмо ответом "и это было только одно слово – любовь". У Вырыпаева свой ответ, куда более убедительный. В "Иллюзиях" главной иллюзией стала жизнь героев, проходящая без пауз. В ней самой и в том как она проходила, и была сокрыта вся иллюзорность. Впрочем, не была, а есть, ведь не одних своих персонажей касается пьеса. Жизнь проходит "...И, значит, остались только иллюзия и дорога", и нет иного постоянства в жизни кроме смерти. "В общем, все умерли", и только меха аккордеона будут еще некоторое время вздыхать как аппарат искусственного дыхания. От "здравствуйте" до "до свидания" пройдет свой путь спектакль, но в нем будет еще один финал ни автором, ни режиссером не прописанный, – аплодисменты.

Слово дает

Эмилия Деменцова

Фото Алексея Литарова, Metrue Gornets, 

Никиты Калашникова, Максима Челак

06.12.2013 00:00

MUST SEE!

cache/resized/ddec8a51f3531fe89ab6c60687867cbf.jpg
Октябрь готовит много театральных сюрпризов. Адольф Шапиро поставил театральную историю по Луиджи Пиранделло, Дмитрий ...
gavrosh
  "Гаврош–2018" — это  лучшие спектакли для детей и всей семьи из Берлина, Дюссельдорфа, ...
fototopless
Театры открывают сезоны и активно запускают премьерный марафон. Театр на Малой Бронной представит долгожданную премьеру ...
impressionism
Сентябрь принесет большое количество интересных выставок. Те, кто не успел за три летних месяца посетить Музей русского ...
3a9f6b4e
9c7ec26b
ca984335389adc3f