РЕМАРКИ
Шедевр искусства рождается навеки. Данте не перечеркивает Гомера. В.Гюго
В искусстве отражается невыразимое. И.В. Гете
Театральные слезы отучают от житейских. В.Ключевский
Театрон - скамьи для публики в древнегреческих амфитеатрах.
"Хороший спектакль объединяет. Плохой обсуждается". Д.Калинин
Найди свой театр, а мы поможем!

КАТЕГОРИЯ ПРОСТРАНСТВА В ДРАМАТУРГИИ ГОГОЛЯ

Гоголевское пространство в драме как место действия – всегда помещение, закрытое пространство – но оно всегда предполагает масштабное внесценическое, разомкнутое.

Кукольные герои "выступают" на сцене, а у них буквально и метафорически за спиной может быть пространство всей России, и более того – Вселенной, жизни. Это – одно "за-пространство" - смысловое, разврнутое; но есть и другое. "За-пространство" самих героев – пространство мечты, за пределами, вовне. Пространство грезы – пространство, о котором грезится. Там можно сменить участь, там можно перестать жить в отчаянной монотонной скуке.

 

 

     О пространствах Гоголя и пространствах в Гоголе

     Там все по-другому – герои не знают, как именно, но безусловно – лучше. И они придумывают себе параллельный мир, переселяются в него мысленно и ждут случая переселиться "физически". И как фантастичен он сам, любовно выдумываемый ими на досуге (а досуга у этих героев, как правило, хоть отбавляй), так невероятен и удивителен случай, дающий или обещающий им эту возможность "переселения".

 

     Воображаемые пространства в сознании героев часто наделены печатью определнной "иерархичности": основной контраст – между провинцией и Петербургом, столицей. Петербург, гоголевский город-фантом, город-кошмар, город-мираж, "умышленный город", сотворнный дьяволом, где движется неподвижное, оживает неживое и где вс враждебно человеку; город огней – и тьмы, ломаных линий и прямых улиц, многолюдных проспектов и пустых площадей, город лжи и смерти – холодный, проклятый, страшный. Город, которого почти буквально нет: все фикция, все воображаемо, все – видимость, бюрократическая, канцелярская. Исчезнет бюрократическая безжизненная система, в которой нет места человеку, сколько-нибудь реальному человеку из плоти и крови, - исчезнет и город. А пока в нм живут пошляки, бумажные "крысы" и "значительные лица" (вполне вероятно, все – дальние родственники Носа) – и умирают художники, мечтатели, сумасшедшие, не выдержавшие испытания или поддавшиеся искушению (часто – то и другое вместе).

 

 

     И этот-то Петербург оказывается пределом мечтаний, местом, куда устремлены тысячи невидимых взоров, желающих лучшей жизни. Оно и не странно: организующим центром не-бытия ничто, кроме не-бытия, и быть не может. Этот воображаемый Петербург – как чрная дыра, из которой может появиться вс, что угодно: пустое пространство тем и прекрасно, что потенциально может быть заполнено чем угодно и в любых количествах. "Фантазийный" Петербург, живущий в сознании героев гоголевской драматургии – это, в сущности, и есть Петербург настоящий: более настоящего-то нет. И в этом плане вс, что ни скажут не имеющие никакого представления о реальной столичной жизни городничий с женой о свом возможном славном будущем – правда, так же, как и слова не знающего подлинно светского, высокого общества Хлестакова (буквально-то самый реальный Петербург – в воспоминаниях Осипа).

 Но и кроме Петербурга объектов для фантазии много. Например – фантастические страны; какая-то Сицилия, где никто не говорит по-русски, представляется воплощенным идеалом. В "Женитьбе" желание разомкнутости, пусть ложной, и прорыва – пусть на деле и лжепрорыва – вовне достигает своего апогея в идефиксе Анучкина – чтобы жена непременно знала по-французски, тогда как сам он по-французски не говорит. Диковинка ради диковинки – зачем учить язык, если говорить все равно не с кем (а исчерпывающее "мужское" знание языка, оказывается, заключается в умении жестами попросить выпить и закурить). Здесь возникает и одна из центральных гоголевских тем – непонимание, неумение найти общий язык, глухота, доведенная в образе Гибнера до карикатуры.

 А сам провинциальный город – это особый, специфически гоголевский хронотоп. Одновременно город-мир в его архаической модели, город, резко отделяющий "свое" от "чужого", замкнутый в себе и в то же время создающий свою вселенную – и просто маленький грязный городишко, несмотря на это не лишенный доли мифологизации. Здесь вс нарушено, сломано, искажено, новый забор уравнен с памятником, потому что к тому и к другому "нанесут всякой дряни!" А новая церковь здесь "и не начиналась" - на строительство не пошло ни копейки из присланных на это денег. Дремотный, монотонный, жутко-серый мир, в котором ничего не происходит – "деревня", по выражению Анны Андреевны.

 

     Но консервативная, провинциальная "деревня" должна быть оплотом семейственности, дома. Увы. Всеобщая разруха и неуют – она на улицах, в головах и в домах, в семьях. Супруга городничего, "кажется, готова сейчас на все услуги" ради собственной корысти, выгоды мужа, да, кажется, и просто для увлекательного приключения, и это воспринимается как норма – по крайней мере, на это закрывают глаза как на вынужденную меру. Дети Добчинского похожи на Ляпкина-Тяпкина, потому что судья навещает его жену, и это тоже не секрет (секрет, самое большее, для самого Добчинского), а его старший сын и вовсе рожден до брака… О высокой нравственности и семейных устоях говорить не приходится. Зато здесь все как на ладони – всем все про всех известно, а если нет, то обнаружится, да и семейственность в стиле "здесь все свои" как раз незыблема и чтима. Одна семья – это мирное сосуществование, но как только появляется возможность "выскочить" куда-то за свой предел – хотя бы "личностный", - любой пойдет по головам. Это уже община не родовая, а соседская – тут на самом деле каждый за себя.

 

     А сам мир провинциального города изолирован от мира внешнего. Это Хлестаков – проезжий, он может войти и выйти. А местным жителям так просто не вырваться. Это не обособленность, это трудность связи с внешним миром, забытость, отброшенность – осязаемое ощущение провинции. На забытость иногда надеются, и тогда она даже радует – в самом деле, откуда возьмется ревизор в непограничном, независимо отстоящем городе, как будто бы вообще ни с чем не соотносящемся.

 

     И вариант сообщения между ними остается только один: мир снаружи заходит вовнутрь. Женихами представляется он Агафье Тихоновне, вихрем-Кочкарвым выносит он Подколсина из дома, Хлестаковым впархивает в дом городничего, бесприютными игроками влетает в мистическую "избушку на курьих ножках", точно где-то посреди сказочно-мифологического леса затерявшуюся. Куда-то в никуда выпрыгивает и Подколсин – буквально он берт извозчика и уезжает к себе "на канавку", а сущностно – сбегает в неизвестность, пытаясь бежать, подобно Хлестакову – но, очевидно, ему это не по силам.

 

     А окон в гоголевских драмах множество. В них высматривают приближающихся гостей, ждут известий, через них пытаются "всунуться" вовнутрь с жалобами – гоголевские окна проницаемы, это "прорубь" для сообщения с миром, а не "экран". Но реально "действенным" окно оказывается не так часто – в большинстве случаев, это "способ сообщения" и "информационный справочник".

 

 

     В "Женитьбе" два гоголевских хронотопа удивительным образом склеиваются, смыкаются, переходят один в другой – хронотоп провинциального города и петербургский хронотоп. Ощущенчески кажется: вянет, гаснет, утихает в сумерках. Время рубежное, пограничное – неверный уходящий свет, глобально – уходящее время, меркнущий, идущий к закату день. Не тепло. Бессобытийно, повторяемо, время средневеково-циклически бесконечно: густая глухота, застывшая тишина провинции. Осень или конец лета в полумраке – невысокие дома ("ну, еще не так высоко, только один фундамент, да и тот низенький"), редкие колокольные звоны (и языки колоколов, как ложки, размешивают густое по-средневековому время без конца и края). Было дождливое лето, а дальше только – холодать и смеркаться.

 

     Постановщики нередко апеллируют ко времени зимнему, подчркивая однообразность (день на день похож, ничего не меняется, и весны впереди особо не предвидится тоже). Тогда – вс мертво, природа как бы "исключается" - остается только невозможность перемен.

 

     Между тем, время и место действия "Женитьбы" обозначены предельно конкретно – и конкретность эта, конечно же, только усиливает ирреальность. Действие происходит в петербургском предместье. Здесь весна, восьмое апреля. Весна петербургская, неприветливая. Здесь ждут екатерингофского гулянья и лета, которое "а желательно, чтобы было хорошее", а по воскресеньям ходят в церковь. Здесь "странная погода" - дождь, потом нет. Это весна с ожиданиями, но без надежд – за этой весной, похожей на осень, настанет невеселое петербургское лето (которого для Гоголя, кажется, и вовсе не существует – его Петербург – холод, ветер, неуют; тем удивительней "Женитьба", но и в ней нет уюта). В то же время это почти странный мир купеческой части города ("петербургской" драмы Гоголь в итоге так и не написал – только "драматические отрывки и отдельные сцены") – консервативный и, по идее, замкнутый в себе; здесь и сваха – норма (хотя для женихов едва ли).

 

     Так, в сущности, очень важный для Гоголя во все периоды творчества элемент пространства – художественный пейзаж, природа (в гоголевских описаниях немало романтического – в ощущении огромности, бесконечности природы; в ранних сборниках природа и люди зеркалят друг друга, соответственно наделяясь эпитетами и собственно действиями, обликом), в драматургии выводится куда-то "за скобки" – или за сцену. Урбанистические пространства, где времена года меняются, не вполне согласуясь с годовым кругом (очень характерная петербургская весна, похожая на осень, воспринимается как "природа" больше интуитивно), антиприродные, неестественные, выжимают из себя последние признаки живой жизни – не созданной, не вещной, не антропоморфной и антропоцентрической, окончательно вытесняя е со сцены как "драматическое условие".

 

     Но даже несмотря на это в мир дверей, порогов и лестниц (все они как-то мешают, их надо преодолевать, меняясь – и герой скорее споткнтся о порог и ушибется о дверь лбом, чем перешагнет "препятствие" и войдет в новое пространство; лестница же и вовсе не столько путь вверх, сколько место бесконечного ожидания и замешательства) вторгается природа, любимая Гоголем "душенька Италия". А в Италии и для Гоголя вс иначе – не в комическом аспекте, а буквально; и не случайно бесконечное солнечное итальянское небо, воздух, необычайное по-гоголевски (и в чем-то родственное чарующе-нереальной Малороссии из его повестей) пространство возникают как здоровый, яркий, живой контраст больному и нарушенному в Петербурге и пыльной российской провинции.

 

     Исследователи спорят, пытаясь определить "душевное гражданство" Гоголя. Д.С. Мережковский утверждает, что в Гоголе было живо глубинное, дохристианское язычество – радостное, буйное, итальянское; В. Зеньковски говорит о не ушедшей с годами провинциальности Гоголя (только провинциальность его, конечно, имеет отношение преимущественно не к "сборному городу", а к робости и неприятию столичного), близок к этому и В.В. Набоков. Ищут "печать" украинской культуры, чаще находят извечный взгляд с Запада на родину (возмущаясь удивительным свойством Гоголя писать самые проникновенные строки о России в Италии и Германии). Где в самом деле была "духовная родина" Гоголя, наверно, не имеет и смысла определять категорически – вряд ли Гоголь так уж отграничивал одно от другого, если (будучи, как известно, человеком по меньшей мере воцерковленным) утверждал, что церковь православная и католическая суть одно и то же.

 

 

     Гулко отдающиеся в полутемном пространстве огромного католического собора шаги, внезапно вспыхивающий праздничным многоцветием витража воздух; душный аромат свечей медового цвета, тающих в руках во время крестного хода или радостно сияющих перед потемневшими ликами во время православной литургии; игриво и нежно журчащие в закатных лучах римские фонтаны со сверкающими струями питьевой воды; бездонное небо, влюбленно обнимающее землю и дышащее ей в лицо вольным украинским ветром… беспредельная красота – и всепобеждающая осенняя скука обычной российской повседневности, изо дня в день требующей усилий, чтобы дотянуться до собственного идеала. И Гоголь растворяет в драме прекрасные образы, низводя их до аллегорий и травестий, искажая – словно по кривому зеркалу нельзя не отгадать совершенства "оригинала".

 

     Апокалиптическое сознание уживалось в Гоголе с жизнелюбием, но рождало беспредельный страх – страх, который нашел свое выражение в живописных и скульптурных композициях его драматургического пространства. Он восхищался "Последним днем Помпеи" Брюллова, посвятил этому полотну специальную статью, находя в нм многое из того, что хотел бы сказать современнику, человеку девятнадцатого века. Общий замысел картины – так, как его увидел Гоголь, - повторен им в немой сцене "Ревизора" (которая и скульптурна, и живописна, и театральна – она вполне во вкусе романтических "живых картин"). Скопление людей застывших, растерянных перед одним потрясшим их ужасным – чрезвычайный момент, нарушивший привычное течение жизни, уникальность этого момента – и люди, чуть ли не буквально живописно собранные у Гоголя в пластические группы (собственноручный рисунок, подробно расписанные положения тел и предписание не повторяться). Художническое в узком смысле слово чуть было в Гоголе достаточно сильно – в том числе отсюда его чуткое восприятие цвета и света.

 

     Заключение или вместо него

     Разговор о гоголевском пространстве, конечно, не завершен и будет продолжаться. Развивать отдельные аспекты, темы и подтемы его, подходя с точки зрения различных эпох и углубляясь в них – благодарная и еще не до конца разработанная почва. Вероятно, среди наиболее интересных "линий" для сопоставления встал бы вопрос о "синтетичности" гоголевской драматургии, е взаимодействии с другими видами искусства – конкретных имен здесь может быть названо множество. Кроме того, интересно было бы рассмотреть категорию пространства в гоголевской драматургии через призму целых эпох, но в преломлении имен неочевидных. К сожалению, это выходило далеко за рамки данной работы.

 

     Но, кажется, только погружение в более осязаемый, буквальный "материал" - в "пространства Гоголя" - мог бы "сбалансировать" погружение в текст, помочь максимально избежать "литературоцентрического" (нередко даже и у исследователей-театроведов) догматизма во взгляд.

 

     Однако главным в дальнейшей "жизни" пространства гоголевских драм видится не продолжение исследовательской работы специалистов и даже не научные споры, а освоение и прочувствование его новыми поколениями режиссеров и театральных художников – продолжение непосредственного участия гоголевской драматургии в театральной и, шире, культурной жизни. А это обещает и новые смыслы, и новые интерпретации – и новые открытия, в том числе и на пути теоретического осмысления различных категорий гоголевской драмы.

 

Пространство постигала Елена Алдашева

24.08.2012 18:51

MUST SEE!

cache/resized/a7a34189772f2604f1a38c5aef4af976.jpg
Подходит к концу ноябрь. Журнал "Театрон" предлагает вам подборку премьер, которые ожидают вас на этой неделе. Спешите, ...
cache/resized/9fadbc558623fa73da2ddcbce24659a1.jpg
Совсем недавно о том, чтобы слепой человек "увидел" спектакль не могло быть и речи. Слепые могли только слушать его, ...
cache/resized/f3c600be49dc6c0a35e58553cd6ff7bf.jpg
7 ноября исполнится 100 лет Октябрьской революции. Эта тема до сих пор тревожит умы режиссеров, они снова и снова ...
cache/resized/52c495fc7eb29cb2b611fef2f593c4e2.jpg
С 4 на 5 ноября в Москве пройдет традиционная "Ночь искусств". Практически на все события вход бесплатный, но по ...
cache/resized/43789f3a47b6ca3c1539f0efc59748c4.jpg
Не успели закончить свою работу форумы в Москве, Прихоперье, Самаре, Санкт-Петербурге, Ярославле, а уже можно начинать ...
cache/resized/11b0a14f42d3ad3478c6d777f401c0a0.jpg
С 1 по 10 октября 2017 года Театральный центр СТД РФ "На Страстном" и Союз театральных деятелей России в ...
cache/resized/e13d8737fd6acb69eaa5c825af687fb2.jpg
 7 сентября 2017 г. московский «Театр Луны» под руководством Сергея Проханова откроет юбилейный, 25-й ...
cache/resized/c124bc7c633c644db9dc8f2f26797e7d.jpg
В августе театральная жизнь Москвы еще пребывает в затишье. Кто-то только ушел на отдых, у кого-то гастрольные ...
cache/resized/c11199f8ff0276ef6614715f4d9c0169.jpg
Ходят слухи, что "без театра мы все умрем". Дабы не дать любителям театра исчезнуть столь бесславно, музеи придумывают ...
3a9f6b4e
9c7ec26b
ca984335389adc3f